Суды, самосуды и расстрелы

В Главке со мной служил оперативник. Он родом из Рязанской области. Из села в приятном и красивом месте, где природа радует душу, а люди живут сыто и богато. Но так уж случилось, что оно было каким-то магнитом для маргиналов и всякой мелкоуголовной шушеры. А у тех одна забота – чтобы людям жить не давать спокойно. Пьянство, дебоши, кражи, да и что похуже.

Участковый замучался с этой мразью бороться. Это еще при СССР было. И тогда гуманизм был какой-то перекошенный. Воспитанию они не подлежали, а гуманный советский суд миловал и прощал, даже тех, кого к стенке нужно было срочно ставить.

А участкового народ терзает – наведи порядок да наведи. А тот не наводится и не наводится.

Не выдержал служивый, вечером вызвал своего общественника и приказал:

- Бери мотоцикл. Поехали.

Приехали к самой большой мрази в поселке.

- Собирайся. Пошли с нами.

Вытащили его из дома. Завезли подальше в лесок. Там участковый объявил свой приговор и тут же привел его в исполнение. Пристрелил гада. Там и закопали.

Через несколько дней второго прихватили. Приговор был тоже суров. Порядок общественный сильно выиграл.

Вот только общественник сон потерял. Бледный ходил. Все ханыги кровавые в его глазах стояли. На людей затравленно озирался и все ждал, когда его на следующее дело позовут.

Жена его взяла за горло:

- Говори, что случилось!

- Только ты никому.

- Да никому, никому.

Он и выложил все это. А у нее продержалось это за зубами до следующего утра. Вскоре все село знало, что участковый расхлопал негодяев. Жить там, конечно, стало лучше, так что народ был не против.

Потом все же наверх дошло. Приехали старшие товарищи из УВД, повязали служивого. Под суд. На суде он держался уверенно. Признавался, что застрелил этих ханыг. Но не считал, что сделал что-то плохое.

- Они конченые мерзавцы. Столько горя принесли людям. Правильно я их. Ни о чем не жалею.

Существует какая-то стена, в которую упирается правоохранительная система в попытках навести порядок. Юридическая казуистика и справедливость порой взаимоисключают друг друга. У нас традиционно законы слабые, практика применения – мягкая. И всякая мразь ощущает себя социально защищенной – можно бить, гулять, воровать. Все с рук сходит, если умеешь выворачиваться.

И однажды любому сотруднику полиции приходит в голову мысль - а хорошо бы решать вопрос конкретно, чтобы все ответили по совести. И рука тянется к именному «Маузеру». У большинства эта мысль так и остаётся мыслью. Но, бывало, и воплощали ее в жизнь.

Самосуд – это очень плохо. Как и желание перебить всех плохих – хоть по народному суду, хоть по товарищескому суду старика Линча. Потому что когда люди входят во вкус, то не остановятся, пока вокруг все не обезлюдит. Но и «недосуд» тоже омерзителен. Закон должен защищать обычного нормального человека от необычных, ненормальных, злых поганцев. А не блуждать в лабиринтах казуистики.

После этого участкового пришел другой. Тоже суровый, мрачный. Тоже озабоченный вопросом – как навести порядок в месте, где столько уголовной шушеры. Драки деревня на деревню. Кражи. Семейные драмы, переходящие в трагедии, а иногда и в комедии.

По ночам он убивать никого не собирался – уважал закон. Но пострелять пришлось.

Какая-то кровная вражда была между соседними населенными пунктами. Что-то там опять между ними произошло, кому-то морду набили. И вот вся сволочь в соседней деревне вооружилась кольями, ломами, лопатами. Хлебнули бойцы деревенские самогону и пошли своих врагов бить. Точнее, настроение уже было такое – шли убивать. Пощады никому решили не давать. И кровушка должна была пролиться не ручейком, а рекой.

На границе села встретил их участковый. Стоял злой, угрюмый. В руке пистолет Макарова. И кричит:

- Всем назад! По домам! Разошлись!

- Харя ментовская! – послышались крики. – Дави его, братцы!

- Вот линия, кто зайдет – стреляю!

- Да не будет стрелять! Вали его, мужики! Наглухо!

Один предупредительный выстрел. Ноль реакции. А потом стрельба по целям.

То ли двух, то ли трех человек уложил насмерть. Но предотвратил еще большее кровопролитие. Тут уж его наказывать не стали. Герой…

Накажи гопника

- Мы с самого начала решили в плен никого не брать, - хмыкает начальник моего отдела Геннадич.

В девяностых годах он служил в ГУБОПе. Тогда был пик преступлений в Подмосковных электричках. Разгул гопничества и бандитизма. Криминал вообще потерял всякие берега. Поездка в электричке стала прогулкой по минному полю – то ли пассажира ограбят, то ли из дверей на ходу выбросят. И убийства были. И что угодно. Стало у Подмосковной гопоты модным сбиваться в стаи по двадцать-тридцать человек и идти, как татаро-монголы, с молодецким гиканьем пуская всё на поток и разграбление. Сбивались туда совершеннейшие маргиналы и подонки – все приличные пацаны тогда по всяким Люберецким и Подольским группировкам разошлись. Чем больше шобла, тем меньше возможности получить ответку, и тем больше незамутнённой гопнической радости от унижения им избиения случайных людей.

Достали все эти фокусы хулиганские всех. Изредка удавалось кого-то задержать, и начинались длинные следственные процедуры, потерпевшие порой не могли, да и боялись опознать обидчиков. Те нередко выходили на свободу гордые и ещё более наглые. Да и российская Фемида тогда была настолько снисходительна ко всякой шушере, что вкрадывались подозрения, будто это её родственники. Тогда руководством МВД было решено организовать, как их называют, оперативно-профилактические мероприятия.

Профилактировать гопоту взялись оперативники из подразделений по борьбе с организованной преступностью и собровцы. Просчитали маршруты, где эти твари чаще всего развлекаются. Расселись в электричке, якобы случайные люди. Ждут.

И вдруг, как и было просчитано, эта орда гопников появляется: здрассьте, люди добрые, сейчас вас будут бить и грабить.

- Ну а тут мы, - рассказывает Геннадич. – С самого начала решили никого не задерживать. Ну за каким фигом – иди, доказывай, что он делать хотели, что сделали. Время было, когда судебная система почти не работала, и наверняка большинство этих уродов вышло бы на свободу. Ну, мы их «спрофилактировали» так нормально. Они настолько были изумлены, когда их начали отоваривать, что почти и не сопротивлялись. Прикинь, что у них в душе творилось. Только что ты был гордым волком, тебя переполняла такая радостная энергия вседозволенности. Кого хочешь в споли кровавые размажешь – притом не за дело, а просто для удовольствия. И так смешно, радостно в их поганых душах. Перешучиваются, над людьми измываются. Хозяева жизни и электрички! И тут из хищника ты превращаешься в дичь, в шавку шелудивую, подзаборную. И тебе уже не смешно. А смешно другим. Ты для них запуганная обгадившаяся жертва. А против них профессиональные бойцы из СОБРа, мастера мордобоя, сопротивляться которым – это как такой изощрённый способ самоубийства для мазохистов. Мы знали, какие против нас уроды, поэтому никого из них особо не жалели. Об скамейки руки ломали, зубы в разные стороны летели. В общем, отлились им слёзы трудового народа. Тела их выпихнули из вагонов, в бессознательном состоянии… Знаешь, после этого, мне кажется, гопники стали эти электрички за три километра обходить. Это место их ужаса и позора. Больше никаких толп не ходило. Вывод из этого простой и не новый – битие определяет сознание…
Источник