Когда я повёл своего друга-американца в русскую церковь, я думал, что его впечатлит архитектура, иконы, золото, хор. Но он остановился у входа, оглядел всё вокруг и выдал фразу, которую я запомню на всю жизнь:

«”В ваших храмах люди приходят не просить, а пережить что-то, что сильнее их самих”. Я, человек, выросший в этой культуре, вдруг понял, что никогда так на это не смотрел.

Он сказал, что в США церковь — это больше про рациональность: чисто, удобно, предсказуемо. Всё аккуратно, структурировано. У русских же — ощущение, что храм построен не для комфорта, а для внутреннего слома. Всё вокруг давит масштабом, тишиной, свечами, темнотой. Это место, где человек становится маленьким. И именно в этом — сила.

Он был в шоке от того, как люди стоят: по часу, по два, молча, не двигаясь. “У нас так никто не выдержал бы, — сказал он. — Американец сразу бы спросил: “Где стул? Где кондиционер? Где кофе-корнер?”.

Больше всего его поразил звук службы. “У вас молитва звучит как что-то между искусством и боевым маршем”, — сказал он. В американских церквях музыка спокойная, лёгкая, позитивная.

Когда мы вышли, он сказал последнее: “Теперь я понимаю, почему русские такие сильные. Вы растёте в культуре, где слабость не поощряется даже в молитве”.

И я снова понял, что мы сами не видим того, что в нас ценят другие».

РУССКАЯ ВЕСНА