Влиятельные полевые командиры севера Афганистана вступили в конфликт с талибами

Бадахшан – самая северо-восточная провинция Афганистана – выходит из-под контроля правящего движения «Талибан». Случаи открытого неповиновения центральной власти участилось и в других регионах страны. Что всё это означает, и каким образом нестабильность в Афганистане может повлиять на прочность позиций России в Центральной Азии? Своим видением проблемы с читателями «МК» поделился востоковед, доктор исторических наук Даниил Шульга.

Несколько оппозиционных военно-политических формирований Афганистана перестали подчиняться власти талибов в Бадахшане. А выходец из этой провинции – таджикский полевой командир Джума Хан Фатех, сам с 2013 года состоявший в рядах «Талибана» и достигший в нём высокого положения, распространил конфликт ещё и на юго-запад Афганистана – в провинцию Кандагар.

О перспективах развития ситуации в этой хорошо известной россиянам стране и о том, грозит ли начавшаяся очередная эскалации распространением на территорию бывших советских среднеазиатских республик, рассуждает ведущий научный сотрудник Центра экономической и социальной истории Президентской академии Даниил Шульга.

- Даниил Петрович, насколько велика вероятность начала нового многолетнего вооружённого конфликта между различными группировками в Афганистане?

- Такая вероятность достаточно велика по целому ряду причин. Во-первых, перед нами многонациональная страна, в которой продолжительное время не было сильной, но гибкой власти. Возникавшие здесь во второй половине 20-го века режимы – светский консерватизм Мухаммеда Дауда, «народная демократия» ДРА (Демократической республики Афганистан) и различные варианты «политического ислама» – оказались не способны «кнутом, пряником и лозунгом» добиться тотального доминирования в весьма разнородном обществе.

Особенность Афганистана ещё и в том, что различные этнические и конфессиональные группы проживают довольно компактно. Например, недовольные политикой «центра» шииты-хазарейцы или, скажем, таджики, по оценкам составляют от четверти до трети населения, могут довольно успешно создавать свои анклавы, опираясь на поддержку соплеменников.

Нередко политическая принадлежность (гражданство) является вторичной по отношению к клановой, а последняя, в свою очередь, определяет религиозные, культурные и иные предпочтения. Влиятельных общенациональных организаций, которые включали бы в себя представителей основных народов страны, мало.

Пуштуны, будучи в большинстве, могут создавать достаточно мощные объединения, но их всего около половины населения. Следовательно, построить устойчивый режим своего этнического доминирования они не могут. История знает массу примеров, когда на большой территории отдельные группы ведут междоусобную борьбу в течение столетий. К примеру, такая ситуация сложилась у монголов с падения их власти в Китае до угасания Джунгарского ханства, то есть в XIV-XVIII веках.

Во-вторых, есть немало «зарубежных интересантов», которым неустройства в Афганистане выгодны. Китай уже несколько лет пытается выстраивать конструктивные отношения с талибами. И дело здесь не в «возрождении маршрутов древнего Шёлкового пути». Инфраструктура Афганистана и даже сильно превосходящие её транспортные сети постсоветских республик Центральной Азии не могут сыграть существенной роли в экспорте товаров из КНР.

Интересы Пекина скорее заключаются в добыче полезных ископаемых, а также в недопущении появления баз уйгурских боевиков у границ своего Синьцзян-Уйгурского автономного района. Недружественные по отношению к Китаю страны, прежде всего, США, естественно стремятся нарушить планы Поднебесной в той степени, насколько это возможно. Благо, связи в Афганистане у стран «западной коалиции» остались.

Неудивительно, что, когда на фоне ультра-фундаменталистской политики властей в Кабуле, на периферии, например, в Бадахшане, вспыхивает недовольство, – страны НАТО с радостью поддерживают очередную реинкарнацию «Северного Альянса». Важно учитывать: и «правительственные», и «оппозиционные» силы в условиях племенного строя могут быть не слишком долговечны и монолитны. Так, отдельные личности, вроде генерала Дустума, успели повоевать на разных сторонах, ведь ситуация, начиная с Саурской революции и до сих пор, меняется очень быстро.

- Способен ли вообще «Талибан» обеспечить мирное развитие многострадальной страны, при такой её специфике?

- При условии эволюции взглядов и подходов, талибы могли бы создать более или менее стабильный режим. Однако фактический пропуштунский курс несколько сужает их социальную базу.

Нынешнее правительство в Кабуле пытается устанавливать контакты с Китаем, Россией и другими странами, понимая, что реальной политике идеология и исторические споры – зачастую не помеха. Однако в последние годы резко обострились отношения с Пакистаном. Ситуация показательная, ведь именно эта страна долгое время была союзником исламистов в Афганистане, и, очевидно, в Исламабаде были планы по построению в соседнем государстве управляемого режима. Но, вопреки упрощениям, любая «марионетка» может выйти из-под контроля (при определённых условиях).

В Афганистане объективно очень много проблем, и немалая их часть проистекает из политики «Талибана». Недовольные самого разного толка (представители не пуштунских этнических групп, светская интеллигенция, сторонники и функционеры проамериканского правительства) нередко имеют вполне осязаемые поводы браться за оружие.

Напомню, именно «Талибан» в 1996 году ликвидировал Мохаммада Наджибуллу, последнего народно-демократического лидера, в своё время пользовавшего поддержкой СССР. Так что сводить антиправительственные выступления только к «проискам американских разжигателей войны» я бы не стал.

Одно дело – приостановить гражданскую войну, что властям в Кабуле после 2021 года в определённой степени удалось. Совсем другое – построить более или менее современную экономику, а это вряд ли возможно в условиях сокращения народного образования. В развивающихся мусульманских странах (Объединенные Арабские Эмираты, Саудовская Аравия, Египет), при всём их различии, идёт, например, политика расширения прав женщин в сфере образования и науки. Афганистана в данном ряду нет.

- Какова опасность распространения конфликта на имеющий с Россией договор об оборонительном союзе сопредельный Таджикистан, население которого этнически идентично населению значительной части севера Афганистана?

- Пока выступление оппозиции не добилось решающих успехов, рассуждать об отдалённой перспективе сложно. Талибы – далеко не самый прозрачный и безопасный партнёр по диалогу. Построить «общество базовой зажиточности», которое резко ослабило бы уровень напряжения в стране за счёт роста благосостояния и образования, они пока не смогли.

Их столкновения с политическими противниками пока вряд ли окажут серьёзное воздействие на постсоветское пространство. Если учитывать возраст таджикского президента Эмомали Рахмона, то после его неминуемого ухода, при сохранении вооружённого противостояния в Афганистане, ситуация в Таджикистане может несколько обостриться. Но рассуждения по данному поводу пока очень умозрительны.

Ряд спикеров прогнозировали кризисы после ухода Ислама Каримова в Узбекистане и Сапармурата Ниязова в Туркменистане, однако этого не случилось. В конце концов, сомнительно, чтобы модель, реализуемая «Талибаном» (кроме довольно узких групп фундаменталистов), привлекала широкие массы населения в мусульманских республиках бывшего СССР. Источник