Японские издатели, обратившись в 1985 году к Борису Диодорову с предложением сделать иллюстрации к «Народным рассказам» Льва Толстого, так объяснили, почему именно этого художника они выбрали: «Мы, объезжая мир, присматриваем для себя то, чего нам недостаёт. Сейчас у нас неблагополучно с душой – дефицит…». Русская душа в сочетании с высочайшим мастерством – такова визитная карточка народного художника России Бориса Аркадьевича Диодорова.

Особенный успех имели и имеют его иллюстрации к сказкам Х.К. Андерсена, «Винни-Пуху» А. Милна, «Удивительному путешествию Нильса с дикими гусями» С. Лагерлеф, «Аленькому цветочку» С.Т. Аксакова, «Народным рассказам» Л.Н. Толстого, «Малахитовой шкатулке» П.П. Бажова… Всего же он проиллюстрировал более 400 книг, которые выходили во многих странах мира, стал лауреатом главных отечественных и зарубежных премий в области книжного искусства. В 2019 году удостоен Премии Президента России за выдающийся вклад в развитие отечественного и мирового искусства иллюстрации.

Работы художника находятся в Государственной Третьяковской галерее, Музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина, Словацкой национальной галерее (Братислава) и других собраниях в России и за рубежом. Персональные выставки проходили в России, Франции, Германии, США, Дании, Японии, Финляндии, ЧССР, Словакии, Польше.

В статье «Что такое художественная иллюстрация?» художник так формулирует своё кредо: «Не каждая книга с картинками является книгой с иллюстрациями. Слово «иллюстрация» – от латинского «иллюстрэ» – в точном переводе означает «освещение». Написанное писателем произведение дополняется изобразительным рядом, как бы высвечивая то, что важно увидеть, узнать, почувствовать каждому читающему книгу. Работу художника-иллюстратора можно рассматривать как соавторство. Это означает, что изображаемое художником не имеет права трактовать написанное писателем некрасиво, невежественно, ошибочно»; «Иллюстрация, как любое произведение искусства, это прежде всего разговор художника с вечностью».

Всё продумано у Б.А. Диодорова, всё ясно изложено. Всё сказанное им весомо, поскольку подтверждено его репутацией, его судьбой. Многое он осмыслил за 91 год своей жизни. Без сомнения, его творчество в наши дни – одно из важнейших звеньев в связи времён, кажется, он держит в руках эти сокровенные нити…

Сегодня Борис Аркадьевич – гость «Столетия».

Атмосфера добра

– Борис Аркадьевич, прочитал вашу книгу, несколько интервью различным изданиям. Особенно поразил ваш рассказ о том, как вас в 1938 году, в четырехлетнем возрасте ваш дедушка-библиофил, предварительно предложив помыть руки, усадил за стол с накрахмаленной скатертью, на который он благоговейно положил большую книгу – подарочное сытинское издание 1912 года романа «Война и мир» Льва Толстого с иллюстрациями известного художника А.П. Апсита под папиросной бумагой. Вы рассказываете, что в тот момент, врезавшийся в память навсегда, вам показалось, что всё, что в этой книге, гораздо интересней, чем то, что там, за окном... У меня такое ощущение, что с той поры, с детства, вы и жили в основном в том волшебном книжном пространстве, в теплой семейной атмосфере, что и защищало вас от негативного воздействия извне. Правильно я понимаю?

– Абсолютно правильно. То впечатление от книги было потрясением на всю мою жизнь. Всегда повторяю и то, что самое важное в любой судьбе – это семья. Если в семье детей любят, если семья может открыть прекрасные страницы жизни – это определяет всё! Меня любили с пеленок, с детства.

– Значительное влияние на вас оказал именно дедушка?

– Безусловно. Леонид Диодорович был человеком сильным и строгим. Никаких нравоучений я от него не слышал, но ослушаться его было невозможно.

В первую очередь он меня приучал к труду. Как, впрочем, все в семье. Дед рукодельничал, причем с пользой, это не хобби было у него. Москвичи тогда зимой ходили в валенках, а их нужно прошивать, иногда делать заплаточки. Дедушка всем знакомым подшивал, причем задаром. И меня так учил работать. В три примерно года дед меня научил переплетать книгу. Он был умным, не командовал, а просто говорил: «Борь, вот в том шкафу достань кусочек коленкора, видишь, развалилась книга, сейчас мы с тобой её склеим, переплетем». И нормально получалось! Он показывал, как шилом работать. Я быстро научался всему и любил это.

– Кем был Леонид Диодорович по профессии?

– Директором по энергетике у известного промышленника Прохорова, на Прохоровской (Трехгорной) мануфактуре, это старейшее московское текстильное предприятие. После революции работал там же до пенсии главным бухгалтером. Прохоровы заботились о работниках, хорошо платили, строили для них летние санатории и так далее. У дедушки была очень хорошая восьмикомнатная квартира, где потолки были с лепниной, всё дубовое, медная фурнитура, как в доме Толстого в Хамовниках. Правда, в 1934 году, когда я родился, квартира уже была превращена в коммуналку. В ней по соседству с нами жила и семья моей будущей мамы, родители мои познакомились в нашем доме. Папе досталась только одна пятнадцатиметровая комната, где я до 1940 года был одним ребенком, потом у меня родились еще две сестры, мы оказались впятером в той комнате.

Двухэтажный домик, где я вырос, стоял на Зубовском бульваре, немного в глубине, метрах в ста от Садового кольца, потом на этом месте построили комплекс АПН.

Когда проводилась перепись населения в СССР, дед изменил свою фамилию Смирнов на Диодоров, по отчеству, хотя на двери квартиры так и осталась табличка с его прежней фамилией, даже когда ломали дом в 1963-м.

– Почему он поменял фамилию?

– До революции были известны купцы Смирновы, имевшие ювелирные магазины. Дед комментировал, что когда придут «товарищи» искать у него бриллианты, то попробуй, докажи – какой ты Смирнов. А, не найдя ценности, могут просто отправить в Сибирь...

– А сам Леонид Диодорович был из какого сословия?

– С одной стороны Смирновы – купцы 1-й гильдии. А по маме он происходил из дворянского рода Хомякова Алексея Степановича.

– Знаменитого славянофила, богослова, писателя, художника?

– Да.

– Настроен был дедушка, судя по всему, критически к советской власти.

– Помню, классе в третьем я пришел к нему поделиться впечатлениями: «Деда, ну что ты какой-то всегда мрачный, смотри, какая жизнь! У нас сейчас был урок сталинской конституции!» и я с энтузиазмом рассказываю ему, что при коммунизме всё будет, и всё бесплатно. Дед молча смотрит на меня. Когда я выговорился, он сказал кратко, я ничего не понял тогда, но запомнил: «Ну, давай… Оставайся таким вот и не умней…».

Пропаганда тогда работала, надо признать, очень хорошо. Помнится, как нас водили в Колонный зал Дома Союзов на день книги, куда приходили известные писатели: Маршак, Михалков, Чуковский. И художники там были. Они разговаривали с нами, даже в те голодные времена давали подарки, хоть бы чуть-чуть, какие-то вафельки, карамельки... Дети, молодежь радовались жизни, учились, верили в будущее.

Уже позднее одного очень хорошего человека при мне арестовали как «врага народа». Но мы ничего не понимали. Арестовали, значит, действительно враг...

– А вы похожи внешне, по характеру на своего дедушку?

– Нет. Я в другую породу, на маму похож. Это была фамилия Беловых. Они подмосковные крестьяне, тоже талантливые. Жили на Пахре, в деревне Григорчиково. Это, может быть, и была главная моя родина, потому что с двух лет я бывал в этой деревне. Мы выезжали туда каждое лето со всем скарбом, вплоть до кроватей. В деревеньке было всего шестнадцать домов, спускавшихся к реке. Здесь я поймал свою первую рыбу, стал заядлым рыбаком. Раньше там стоял и барский дом помещика Григорчикова. На горке, над живописной излучиной реки – помещичий сад. Самой усадьбы уже не было, а заросли акации и сирени оставались. Сейчас, к сожалению, от той красоты мало что там сохранилось.

– Вы всегда говорите, что в детстве вас окружала атмосфера добра. Откуда она бралась?

– В Бога верили люди! Дома в Москве у нас было много икон, а в Григорчиково у бабушки Анны Васильевны Беловой – целый иконостас. Она меня и водила в храм. Службы я тогда, конечно, не понимал. Объяснять же что-либо она, видимо, не решалась. Но на причастие брала. В Москве у нас рядом были две известные церкви, они никогда не закрывались, – святителя Николая в Хамовниках и Илии Пророка в Обыденском переулке, туда бабушка любила ходить. Видимо, она и крестила меня у Николы в Хамовниках тайком от родителей. Сам я был тогда мал, первые свои крестины не запомнил.

А осенью 1941-го меня вместе с сестрой крестили, так уж получилось, второй раз в доме Ирины Анатольевны Тугендхольд, маминой одноклассницы и самой близкой подруги, Ирина Анатольевна – дочь выдающегося искусствоведа Я.А. Тугендхольда, наша крестная. Помню сумерки, старая деревянная усадьба с палисадником на Смоленском бульваре. Пришел священник. Принесли таз, выдвинули стол на середину комнаты, и мы пошли вокруг него со свечами и тихим пением...

– Но путь к храму предстоял неблизкий...

– Неблизкий. Меня берегли, во многое не посвящали. Рос я, как все. Школьная жизнь, пионер, физорг, увлекался разными видами спорта, играл в сборных школы, района, получал разряды.

Но во мне с детства были заложены основы христианского отношения к ближнему. Один маленький пример. Бабушка повела меня во двор поиграть на песочную ямку, дала мне новый совочек, который понравился соседскому мальчику. Я этим совком еще не наигрался, но бабушка говорит: «Ему понравился, это очень хорошо, надо подарить, есть Бог и за это он будет тебе хорошие дела делать. Человек должен быть добрым». Меня научили дарить.

– Сейчас, наверно, психолог объяснил бы, что вам надо было думать о себе в первую очередь. А бабушка отняла у вас совок и нанесла вам этим психологическую травму.

– Что касается моего воспитания, запомнился и такой случай. Папа мой Аркадий Ленидович был, как сказали бы сейчас, талантливейшим дизайнером. Он великолепно писал шрифты, компьютеров-то не было.

– Где он получил художественное образование?

– Учиться в высшем учебном заведении он возможности не имел из-за своего социального происхождения. Такие были в то время законы. Работай, вот тебе и всё учение... Самоучка. Но у него было много друзей – профессиональных художников, много книг по искусству.

Работал он в нашей уплотненной комнате. Я всё видел. Как только стал садиться, у меня уже был складной стульчик к столу, бумага и карандаши. Я хотел быть как папа. Он рисует, и я рисую.

И вот 1938 год, мне четыре года. Группе московских художников поручено оформить Музей революции. Аврал, как всегда. Папа и рисовал, и писал. Мама моя Любовь Петровна, архитектор, она работала в Моспроекте, делала рейсфедером рамочки вокруг текстов. Я был тоже задействован, рисовал рамочки. Я очень старался, меня через каждый час спрашивали: «Ты не устал? Тебе не надоело?» А мне такое доверили! Конечно, я старался изо всех сил быть взрослым. Вот что важно: не сюсюкаться с ребенком, а доверять. Я очень старался, но в двух местах залез чуть-чуть не туда, папа сказал «ничего». Когда он пришел домой, то очень серьёзно сказал: «Борис, подойди ко мне». Открывает портмоне и достает тридцать рублей. «Это ты заработал». Как? Я был так счастлив, что помогал, какие деньги? «Это не мои деньги, не я тебе плачу, а государство». А тетушка, мамина сестра предложила купить конфет и угостить моих дворовых друзей. Так что первые заработанные деньги я не на себя потратил. Так меня учили доброте.

Москва Бориса Диодорова

– Какой вам запомнилась довоенная Москва?

– До 1938 года на Садовом кольце был большой бульвар. И ходили трамваи, ездили извозчики, которые не грохотали, так как имели резиновые колеса. В каждом доме был свой дворник. Ты просыпался утром, а уже всё полито, уже всё чистенько. Цвели сирень и каштаны. Пахло озоном, свежестью молодой листвы. Жужжали пчелы. В комнатах просто лежат снопы света!

Не буду всё идеализировать. Во дворах было много дровяных сараев. Там мы получали другое «развитие». Закурил я в восемь лет. Подростки постарше позвали, предложили покурить. А я мужчина уже, как не закурить? Также водочку дали попробовать, почему-то из пол-литровой банки. Не скажу, что мне понравилось, но я хотел, чтобы меня уважали ребята постарше.

– Осталось ли что-то от уюта довоенной столицы?

– Нынешнюю Москву я не люблю. Это мегаполис, скорость жизни резко изменилась. Довоенная Москва была тихим городом. То немногое, последнее, что уцелело, не застраховано от уничтожения. И дерево, и сквер, и дом любой могут снести стяжатели, которым мало миллиарда, а нужно два, а потом ещё и ещё…

– Дети войны, вы были среди них. Что наиболее запомнилось?

– Война застала нас в деревне Григорчиково. Нас в Москву не пускали до зимы. Папа пошёл на войну, как все. В городе Цивильске их учили стрелять, но вскоре там кто-то узнал, что он прекрасный шрифтовик. Так папа оказался художником в штабе Военно-морского флота.

– Известно, что по его эскизам создавались ордена Нахимова и Ушакова, которыми награждали старших морских офицеров и адмиралов. Это одни из самых красивых советских орденов.

– Да, отец работал под началом легендарного наркома ВМФ Н.Г. Кузнецова. Мне запомнился такой случай. Папу как-то отпустили в увольнение к нам, в Григорчиково. От станции нужно было 15 км идти пешком через леса и поля. А ему адмирал Кузнецов дал для детишек красивые яблочки. Приходит, мы уже спим. Утром я выхожу, вижу на нашей яблоньке, на которой только листочки проклюнулись. яблоки выросли за ночь! Папа, чтобы нас удивить и порадовать, полночи, наверное, привязывал эти яблочки к веткам!

Один раз в овраге, недалеко от нашего дома в деревне, я нашел дверцу от немецкого самолета, мы достали оттуда плексиглас, который я приспособил в Москве для красоты в землянке, вырытой рядом с домом, чтобы прятаться в ней во время налётов немецких бомбардировщиков. Ходили и в метро, где были оборудованы бомбоубежища. Только дедушка у нас никогда не ходил ни в метро, ни в землянку.

А я просился пойти с теми, кто дежурил на чердаках и забрасывал песком зажигательные бомбы. Я очень это любил. Кроме того, мы, мальчишки, коллекционировали осколки бомб и снарядов. Это были главные игрушки нашего детства.

Кстати говоря, в сорок четвертом отец подарил мне ружье-одностволку, в деревне я ходил охотиться на уток, кормил семью.

– Было ли страшно, когда немцы вплотную подошли к Москве?

– Взрослым было страшно, а мы, мальчишки, страха не ведали, нам всё было интересно. Детство продолжалось. Оно у меня, пожалуй, и сейчас продолжается... Прав был тот, кто сказал: детство – это не возраст, а состояние души...

Художник книги: ремесло или искусство?

– Борис Аркадьевич, в одном из интервью молодой журналист спрашивает вас, как вам жилось в годы сталинской эпохи, «оттепели», затем «застоя», а вы отвечаете, что были поглощены искусством, работой, жизнью, и политика зачастую проходила мимо вас.

– Так оно и было. Я, как все почти художники, домосед. Все время работал, день и ночь. Хотя были, конечно, и отвлечения. Очень легко увлекался, чем надо и чем не надо. Было радостно, хорошо, легко. У меня на всё хватало времени. Много книг, много друзей, много поездок. Спорт любил, играл в большой теннис. Много музыки, стояли в очередях за пластинками, почти каждый вечер ходили на концерты в консерваторию, где имели абонементы.

– По вашим рассказал я понял, что вы могли подолгу работать.

– Я не уставал. Отдыхал в работе. По-моему, так всегда раньше жили.

– Вы не любили ездить на юг, загорать на пляже?

– Никогда не любил.

– Путь ваш был предопределен с детства. Вас ждали наши знаменитые образовательные учреждения, лучшие в мире – Московская средняя художественная школа и Суриковский институт.

– Рисовал я, как уже сказал, с тех пор, как помню себя. В десять лет сам пошел в художественную школу – сосед меня позвал за компанию, а у меня к этому времени уже много работ собралось, меня приняли.

В ходе учёбы я едва ли не ежедневно бывал в Третьяковке, в Пушкинском музее. У нас был туда пропуск. Открытие за открытием! В начале 1950-х на выставке Дрезденской галереи особенно потрясла меня резцовая гравюра Дюрера «Меланхолия». Я понял: такое человек создать не может. Это как будто Божеское творение...

Я уже говорил в своих интервью и ещё раз повторю, что до сих пор каждый раз пребываю в состоянии катарсиса, когда открываю для себя старых мастеров. Именно в них я вижу наших настоящих современников. Уже в этом веке в Прадо увидел Гойю. Конечно, я его знал по репродукциям, по небольшому количеству картин, которые есть в отечественных музеях. Всё основное вроде бы знал. Но в Прадо понял, что не имел представления о том, какого масштаба была эта личность! Невероятное буйство цвета, всеобъемлющий талант, который и сейчас мощно воздействует. Вот это и означает «современный». Такому «современному» соответствует понятие «вечный».

Мы, шестидесятники, любили Коровина, Серова, Врубеля, да всю русскую классику. Увлекались и мастерами западного искусства – Моне, Матисс, Пикассо… И таких чудес было много! Мы всю жизнь друг перед другом делали открытия, мы жили этим.

– Почему главным для вас стало именно иллюстрирование книг?

– С первого курса института я уже работал в книжных издательствах. Мне очень нравилось рисовать для книг, да и заработок был нужен, приходилось снимать комнату.

Окончил я живописный факультет, но мне не хотелось быть картинщиком, неинтересна была советская тематика, ограниченная жесткими идеологическими рамками. С первого курса ходил на уроки рисования к Михаилу Ивановичу Курилко, ученику И.Е. Репина. Меня поразило в нем искание смысла жизни, с ним было очень интересно. Курилко, например, был лично знаком с Матиссом. Настоящее искусство рождается тогда, когда идет живое общение, когда душа с душой говорит.

– Вы эти слова повторяете, размышляя и об искусстве, и о человеческом общении, о любви и семье. В вашей книге об иллюстрации эти слова стали эпиграфом.

– Другого нет. Искусство без души не может быть.

– В советские годы государство мощно поддерживало искусство. А рынок, как мы видим, его убивает.

– В советское время расценки на оформление книги были прозрачными и понятными, сегодня же художника обманывают и унижают на каждом шагу. Художник работает долго, и платить ему надо дорого. Иллюстраторы у нас были великолепные, неслучайно они с 1990-х много работали для зарубежных издательств, где их ценили.

Чем ещё наше время было лучше того, в котором работают мои молодые ученики? Сейчас за все надо платить. А нам, художникам-графикам со всего Союза, в былые годы в доме творчества «Челюскинская» не только предоставляли прекрасные условия для работы в разных техниках, но и кормили и меня, и мою, жену, и даже мою собаку, которую нам дома не с кем было оставить. Работалось там очень хорошо. Не могу не сказать доброго слова о многолетнем директоре дома творчества Р.Г. Берге, о И.Н. Волынской.

– Каковы ваши основные методы работы как художника-иллюстратора? Сколько времени занимает у вас иллюстрирование одной книги?

– Можно, конечно, владея ремеслом, нарисовать иллюстрации к любой книге за месяц. Но если ты художник книги, ты должен, это мое убеждение, так узнать и прочувствовать текст автора, как будто ты сам его написал. Я перечитывал книгу десять раз, если иностранного автора – в разных переводах. Потом изучал творчество и жизнь автора, особенно во время написания этой книги. Только так можно найти какие-то «зацепки». Вот к сборнику поэзии И.С. Тургенева я пять лет делал двуцветные офорты.

Творчество – это процесс, который нельзя ускорить. Зато настоящую книгу захочется еще не раз посмотреть. Потому что, оказывается, ты на что-то не обратил внимания, что-то не понял сразу. Чем искусство отличается от поделок? Своей ёмкостью.

– Как я понимаю, при работе над книгой у художника включается и весь собственный жизненный опыт.

– Конечно. Например, в «Винни-Пухе» я рисовал свое детство в деревне Григорчиково: лес, шалаши, наши игры и забавы.

«В детстве я был уверен, что Андерсен – русский писатель…»

В сказках Андерсена я просто жил. Мне не хотелось заканчивать работу над его произведениями! Я нарушал сроки, поскольку было много эскизов, много вариантов, долго шел поиск техники. Но издатели всегда меня поддерживали.

– Борис Аркадьевич, начиная с конца 1980-х, вы проиллюстрировали такие сказки Андерсена, как «Снежная королева», «Русалочка», «Дюймовочка»… Эти иллюстрации принесли вам мировую известность, принцесса Дании вручила вам золотую медаль Х.К. Андерсена – главную международную награду в области детской литературы. Как получилось, что творчество великого датчанина вам, русскому человеку, оказалось особенно близким?

– На вручении я рассказал, что в библиотеке моего дедушки Леонида Диодоровича имелся том со сказками Андерсена. Причем, когда мне их читали, я был уверен, что Андерсен – русский писатель. Датчане улыбались. Андерсен, кстати, собирался побывать в России, он мечтал приобрести и приобрел автограф любимого им Пушкина. Эту страницу из пушкинской тетради 1816 года с элегией «Пробуждение»: «Мечты, мечты! Где ваша сладость?» он хранил до самой смерти. Сегодня этот автограф находится в Королевской библиотеке.

В Копенгагене мне показали все места, связанные с Андерсеном. И только здесь я понял, насколько глубока была его христианская вера! Он вырос в религиозной семье, хорошо знал Священное Писание, верил в Бога и в бессмертие человеческой души… Об этом он писал в своих письмах и дневниках.

– Известно, что в советское время из сказок Андерсена вычеркивались упоминания о молитвах, о Христе.

– Да, к сожалению. А о глубокой духовной связи Андерсена с Россией свидетельствует и такой факт. Я много уже лет назад послал Ее величеству королеве Дании альбом-энциклопедию «Andersen и русские иллюстраторы», где представлены иллюстрации к сказкам Андерсена двухсот русских художников за полтора столетия. Только представьте – двести художников!

Было время, когда я ездил в Данию на дни рождения Андерсена. Премия патронируется двором Ее величества королевы, все мы, лауреаты из разных стран, приглашались и встречались 2 апреля у памятника Андерсену.

– Сейчас такие визиты русских художников прекращены?

– Конечно. Сами датчане не виноваты, там много хороших людей, простых в общении, ценителей культуры. Но Америка, как известно, жестокая и сильная страна.

«Я не всех одинаково – каждого больше люблю»

– Борис Аркадьевич, чувствуется, как глубоко продуманы вами, выстраданы важнейшие вопросы бытия – отношение к вере, работе, друзьям, к семье. Вы говорите о том, что в браке мужчина и женщина должны не друг на друга смотреть, а в одну сторону. Такое счастье вы нашли только в третьем браке. Вашей супругой стала известная актриса и поэтесса Карина Степановна Филиппова (1934-2019).

– Всё предыдущее, видно, было нужно для того, чтобы я встретил Карину. Мне было уже 37 лет. Мы с первой женой десять лет прожили, но параллельными жизнями… Второй брак с актрисой тоже распался, стало понятно, что мы совершенно разные, духовных соприкосновений не происходит. Она занята, и я занят, а для чего мы вместе?

А вот жизнь с Кариной – это 50 лет рая. Ничего нового я не скажу. Любить надо друг друга. Если этого нет, счастья не жди. Уж лучше, наверное, быть одному. Творческому работнику, во всяком случае. А что такое любовь? Христос сказал, что она должна быть жертвенная.

– Как Карина Степановна отнеслась к вашей работе?

– Жена сказала, перелистав книжки, которые были у меня на рабочем столе: «Отдай это. Вот эту оставь, остальные отнеси. Делай столько времени, сколько тебе потребуется». Я говорю: «А как жить?» Она сказала очень просто: «Господь не оставит». И прекрасно жили, хотя, бывало, в долг брать приходилось, и домик купили деревне, огородом занимались. С Кариной церковь для меня стала близкой...

– Ваша жена сама была талантливой поэтессой. Песни на её стихи пели знаменитые певицы.

– У неё в роду многие обладали невероятной памятью. Карине достаточно было один раз прочесть стихотворение, и она запомнала его на всю жизнь. Она в 10 лет знала всего Пушкина наизусть.

Как Карина стала песни писать? Она окончила школу-студию МХАТ, у нее был муж с ее курса, он умер в 35-летнем возрасте. Дочь надо было поднимать одной. Ей сказали, что поэты-песенники очень прилично получают. Попробуй! А Карина была замечательная актриса. С первых шагов театра «Современник» служила там. У неё и все песни актерские, это спектакли. А кому писать? С кого начинать? Она очень уважала Клавдию Ивановну Шульженко. Карина написала для неё стихи «Сколько мне лет, столько же сколько и зим». Сразу – шлягер. И посыпались предложения.

Карина, кстати говоря, дружила с Владимиром Высоцким, они учились вместе в Школе-студии МХАТ. Я уже был знаком с Володей. Мы с моей первой женой Тамарой жили в Черемушках, напротив жила семья Володи, Он часто бывал у нас. Мы имели магнитофон «грюндиг» хорошего класса, Володя иногда приходил записывать с утра новую песню. Он работал допоздна, гулял допоздна, ночью дома писал очередную песню и потом записывал.

– Если уж коснулись Владимира Высоцкого, то, хотя бы в нескольких словах – каким он вам запомнился, как вы относитесь к его песням? Ваша супруга в своих воспоминаниях писала о нем: «Я помню Володю как явление солнечное, радостное, светлое. Вы знаете, мои друзья меня берегли. Я никогда не бывала в пьющих компаниях. Я знаю Володю только в очень светлом ракурсе, знаю, как светлую комету».

– Мы дружили. Он был очень добрый и талантливый человек. Но он не церковный, а меня Господь никогда не отпускал... Мы в консерваторию ходим, потому что там душа с душою говорит, а песни Володи, на мой взгляд, – это в первую очередь работа его острого ума. У меня не было желания поставить его пластинку и слушать, но когда он пел нам, то я сдавался. Это пробирало. Талантище!

И потом – вот что такое мужская дружба? Это когда отдашь жизнь за него или нет. Вот Володя за нас, его друзей, жизнь отдал бы. А мы за него.

– В книге Карины Степановны есть и такой штрих: «Мой муж Борис Диодоров тоже дружил с Высоцким. Он учил Володю водить машину. Однажды Высоцкий выскакивает вдруг на встречную полосу. Боря кричит: «Ты что творишь?!» А Володя говорит: «А я вот так смотрю – свернет тот, что мчится навстречу мне, или нет». Это был его характер…»

– Так оно и было.

– А с такими исполнительницами песен Карины Степановны, как Людмила Зыкина, Валентина Толкунова, вам приходилось общаться?

– Конечно. Зыкина приехала к нам в гости на Волгу, ей так понравилось, что она построилась рядом. Толкунова тоже. Мы жили как будто одной семьей. Зыкина – русский, хороший, талантливый человек с чистейшим голосом. Я удивлялся чуду ее голоса. Иногда казалось, что это человек не может сделать, а она делала.

– А Толкунова?

– Стихийный талант. Она пела душой, что не часто бывает на эстраде.

– Какая из песен на стихи Карины Степановны вам наиболее близка?

– Та, которую постоянно пела Валентина Толкунова, а Алла Пугачева* спела на последнем своём концерте в Кремле – «Я сегодня, возможно, заветы молчанья нарушу». Там есть такие слова:

Перестаньте меня вычислять,

Осуждать и оплакивать –

Я сама добровольно

Распахнутой настежь стою.

Никогда ни на что не боялась я

Силы растрачивать.

Я не всех одинаково –

Каждого больше люблю.

Алла начинала с песен Карины. Но в 1990-е мы как-то приходим к ней, Карина читает эти стихи, а она говорит: «Да, это гениально, но ты же знаешь, какие у меня слушатели сейчас, ты вот такого плана попробуй». А Пугачева в то время уже пела песню про «настоящего полковника»... Карина попробовала, но у неё такого не получилось. Но ту песню Алла всё же взяла и припасла на последний свой выход.

Духовные наставники

– Одна из интереснейших страниц вашей жизни – дружеское общение с известными иерархами, священниками Русской православной церкви.

– У меня всегда было много знакомых среди духовенства, один другого замечательнее. Целая эпоха в моей жизни – многолетняя дружба с наместником Троице-Сергиевой лавры в 1957-1964 годах архимандритом Пименом. Я познакомился с ним в доме моих родственников, когда он еще был студентом Духовной академии.

– Об архимандрите, а впоследствии архиепископе Саратовском и Вольском Пимене (1923-1993) еще, видимо, будут писать историки. Он был наместником Лавры в годы хрущевских гонений, дружил со многими деятелями культуры. Его и сейчас помнят в Саратове, где проводятся Дни его памяти и Пименовские чтения.

– Он был любимцем Патриарха Алексия I, который брал его с собой в заграничные визиты. Это чудо был человек, очень простой в общении. Я ничего тогда не понимал в духовных вопросах, Он был тактичным, понимал, что я малообразованный в этой области человек. Мы говорили о музыке, об искусстве. Он со мной делился пластинками с классической музыкой, привезенными из-за границы. Он мне рассказывал и показывал покои патриарха рядом с трапезной, во все подвалы Лавры водил, к святым мощам. Иногда говорили и на политические темы.

Я ездил и на Рождественские службы, которые он вёл, я любил Лавру – место, где для меня всегда всё было свято.

– А из общения с митрополитом Волоколамским и Юрьевским Питиримом что вам запомнилось?

– С владыкой Питиримом я познакомился в Копенгагене. В 1993 году первый раз меня туда привёз в посольство с моей выставкой тогдашний министр иностранных дел А.В. Козырев. Та выставка с иллюстрациями к Андерсену имела хороший политический резонанс, сначала Дания не подписывала какой-то документ, после выставки подписала, так мне сказали. В тот первый приезд датский издатель, владелец газеты «Политикен», попросил меня сделать там уже персональную выставку в ноябре, когда праздновалось 500-летие дипломатических отношений между Россией и Данией. Уже датская сторона нас с Кариной приглашала. На выставку пришел и владыка Питирим. Мы познакомились. В Москве мы, быть может, так не сошлись, все-таки владыка был очень занятой человек, а там мы много и о многом беседовали. Мы потом и здесь встречались не раз. Владыка очень тепло относился к Карине. Она всегда сияла добротой и умом, что притягивала очень многих людей с чистой душой...

Владыка, как известно, заведовал издательским отделом Патриархии и пригласил нас с известным художником-иллюстратором Егором Юдиным участвовать в художественном совете. Потом он пригласил меня сделать выставку в Волоколамске. А после выставки мы у него провели полный день и подружились. Владыка узнал, что мы с Кариной еще не венчаны, мы ссылались на поздний брак, на возраст. Он сказал, что это не имеет значения, Бог нам после венчания третьего ангела даст! Нам с женой он очень советовал повенчаться. И мы послушались его совета. Пришли в храм святителя Николая в Хамовниках к отцу Димитрию, он очень обрадовался и устроил нам такой праздник! Так ласково, там по-отечески он нас венчал, торжественно и любя. В храме были только мы, наши крестницы Катя и Даша и хор.

– Протоиерей Дмитрий Акинфиев (1928-2008) – один из известных и почитаемых пастырей своего времени. С 1988 года он был настоятелем храма в Хамовниках.

– Как я с ним познакомился? У меня была мастерская на Метростроевской улице, сейчас это Остоженка. Как-то один мой друг принес мне церковное Евангелие, предназначенное для для служения. Лежало у меня, я не знал, что с ним делать. Потом решил и отнес в один из своих любимых храмов и подарил, как оказалось, отцу Димитрию. А когда он узнал, что я художник, да ещё и детский, а он любил детей, я ему книги потом дарил со своими иллюстрациями, одним словом, как-то мы глазами понравились друг другу, я не знаю почему. Он всегда нас с Кариной отмечал.

Расскажу и еще один важный момент из моего общения с владыкой Питиримом. Он узнал, что я для Японии проиллюстрировал книгу «Народные рассказы» Льва Толстого, а тогда, да и сейчас о Толстом разные мнения высказывают. Так вот владыка сказал: «Время Толстого ещё придёт».

Лично я сегодня советую эту книгу разбирать в школе как программный урок, потому что через понимание её даются огромные силы! Это настоящие костыли в духовной жизни! Толстой и назвал сборник «Народными рассказами»: потому что это рассказы для простых мужиков, для детей, написанные очень несложным и красивым языком, это яркие и жизненные примеры на темы Евангельских заповедей. Например, вот снесла курочка яичко на чужом участке, и разгорелся спор о нем. И спорили все до тех пор, пока деревня не сгорела! Читайте Л.Н. Толстого, так, может быть, научимся кому-то уступать, не доводя каждый раз борьбу до пожара…

И мне Господь послал знакомство с этой книгой не случайно. Как это произошло? Меня никогда не пускали за границу, не объясняя почему, то, дескать, денег нет, то еще что-то. А тут, когда Шрайбер (это немецкий старый, мощный издатель с более чем 200-летним семейным бизнесом) прислал мне приглашение в иностранный отдел Союза художников, мне говорят, что деньги закончились. Я оставил там приглашение, и вдруг мне дают согласие, получаю билет и паспорт. Шрайбер мне звонит накануне, спрашивает – все ли нормально с документами? Все в порядке, говорю, а потом более внимательно смотрю – виза на другой день после вылета! Он сказал, что лежит билет на немецкую фирму в «Люфтганзе», идите и купите. Мы приехали и взяли. Почему я это рассказал, потому что в тот полет я взял с собой «Народные рассказы», чтобы читать в самолете, и я прочел. Эта книга стала для меня толчком к вере, убрала все вопросы и сомнения. Прояснилась причинно-следственная связь: сделаешь так – получишь это, и никак иначе! Спустился я из самолета верующим человеком.

Искусство и рынок

– Борис Аркадьевич, вы еще и профессор, были художественным руководителем центра полиграфических искусств «Печатный двор Ивана Федорова», тринадцать лет преподавали в Московском государственном университете печати, до его реорганизации и переименования. Тема эта очень объемная, можете ли вы кратко сказать об этой вашей работе? Довольны ли вы её результатами?

– Конечно. Считаю, что мне удалось что-то улучшить, в частности, значительно увеличить время подготовки дипломных работ. Мои ученицы, человек 30, стали высокопрофессиональными художниками, сотрудничают с лучшими издательствами, получают самые высокие премии.

– В своей книге «Радость поиска» вы размышляете о ситуации в искусстве наших дней, об опасности разного рода подмен. Вы пишете: «Рынок – древнее изобретение человека – имеет главную цель: обогащение любой ценой. И книга, которая живёт как вещь, как товар, часто выходит из зоны духовной и может являть собой разрушительное действие на души наши, начиная с детства… Особенно сейчас, когда рынок достиг своего апогея, изобрёл компьютер с его неограниченными возможностями давать «ответы» на любые вопросы…»

– Влияние нынешнего глобального рынка на подготовку художников – я говорю прежде всего о высшей школе – разрушительно. Я уже не раз говорил об этом, но могу повторить: если раньше институты брали лучших воспитанников художественных лицеев и училищ, то теперь студентами становятся после недолгого репетиторского натаскивания или обучения в каком-то никому не известном заведении. Эти ребята, а сейчас, как правило, девушки, от беспомощности начинают рисовать под детей, маскируя некоей экспрессией отсутствие академической школы, просто неумение рисовать. В университете печати, где я работал, учились студенты из одной восточной страны. Они приносили такой ужас, скомпилированный на экране монитора!

И такое идет повсеместно. В Вене в художественной академии я тоже увидел ребят, сидящих у компьютера. Не нужны стали ни мастерство, ни традиции, ни глубина...

Людям всё это навязывают, хотя им по-прежнему нравится другое, сделанное в старых добрых традициях. На зарубежных выставках ко мне подходили люди разного возраста и говорили: «Спасибо, мы ничего такого уже давно не видим!»

Художественной среды давно нет. Одно торгашество осталось и тусовки. Всё это я видел на Западе еще в начале 1980-х. Когда я первый раз увидел эти прославленные галереи в Париже, мне страшно стало. Я увидел такой синдикат, такую мануфактуру Все хотят быть оригинальными, все в поисках «бренда» через «самовыражение», а получается всё одинаково бездарным.

Я – шестидесятник. Уже в то время кто-то из моих однокурсников нацелился на Запад и, кстати, сумел в этом преуспеть. Там нужен бренд. Там правят бал маршаны, то есть купцы-галеристы. Там же искусство создано для так называемых олигархов, это вложение денег. Как с пресловутым «Черным квадратом». Помню, в Третьяковке о Малевиче полчаса слушал, как надо этот квадрат понимать. Но это же для простаков безбожных… Всё позволено. Для жуликов.

И сегодня бизнес требует – давай современно! Будь непохожим, изобретай! А что такое современно? Нет искусства «современного». Оно может быть только вечным.

Дорога к Пушкину

– Наша газета «Столетие», наряду с другими СМИ, уже сообщала о важнейшем проекте, задуманном вами вместе с женой Кариной Степановной, о создании в селе Погорелое Городище Зубцовского района Тверской области музея «Дорога к Пушкину». Вместе с друзьями вы собрали уже уникальную Пушкинскую музейную коллекцию – картины, рукописи, антиквариат. «Литературная газета» высказала пожелание многих людей: «Мы всей душой хотим, чтобы идея Диодорова передать это собрание государству осуществилась, чтобы «Дорога к Пушкину» стала дорогой к храму, чтобы музею досталось достойное финансирование и государева опека». Пока, к сожалению, данные вопросы не решены.

– Этот музей – тема, наверно, для отдельного разговора… Скажу только, что мы с Кариной полвека летом, а нередко и зимой, прожили в вашем домике на берегу Волги в Зубцовском районе, полюбили всей душой эту землю. Познакомились с историком-краеведом Сергеем Кутейниковым, который доказал, что Александр Сергеевич Пушкин в декабре 1826 года посетил Погорелое Городище, где в местной церкви нашел царскую грамоту с упоминанием своего предка Гаврилы Пушкина, который сжег поселение в 1617 году перед приходом захватчиков-поляков.

В Погорелом Городище должен быть музей «Дорога к Пушкину». Нас поддержало много известных деятелей культуры, в их числе знаменитый литературовед-пушкинист В.С. Непомнящий, авторитетнейший тверской учёный-краевед, культуролог В.М. Воробьёв, директор музея-заповедника «Михайловское» Г.Н. Василевич, директор музея А.С. Пушкина Е.А. Богатырев, главный хранитель музея Л.Н. Толстого Н.А. Калинина, выдающийся режиссер телеканала «Культура» Г.А. Самойлова, известный писатель-пушкинист Л.А. Черкашина. Заслуженный архитектор России А.М. Куренной создал гениальный, считаю, архитектурный проект музея.

– Вы и свои личные средства вносите в этот музей, в том числе и Премию Президента РФ.

– А как же? Я и сейчас плачу аренду. Государство ничего не дает. Когда я получал награду из рук В.В. Путина в Кремле, я всем сказал, что эта награда – промысел Божий. Потому что мы уже справили 220-летие рождения Пушкина в новом родившемся музее, Я просить не люблю, тем более деньги, ни у кого и никогда. Я получил премию и потратил на те нужды. Причем уже и спонсоры появились. Мы сумели провести субботник в Погорелом Городище большим народным активом, нам выделили землю, и сейчас я плачу, чтобы ее не отобрали, но она зарастает, у местных нет сил, у них очень тяжелая жизнь. К сожалению, ни на одно приглашение областная власть не пришла хотя бы посмотреть, полюбопытствовать.

Представители губернатора приехали ко мне домой, предложили: «А почему вы не хотите сделать этот музей в Твери? Мы даем зал у нас в Путевом дворце, всё будет прекрасно». Но Пушкин-то был в Погорелом Городище! Это уникальное святое историческое место.

«Добро побеждает в вечности»

– Борис Аркадьевич, вам, наверно, предлагали жить и работать за границей?

– Предлагали, и не раз. С 1980 года я стал выездным, и много где побывал. Жил, например, во Франции и работал там для издательств. Встретил много удивительных людей. Сотрудничал с прекрасным журналом для детей «Пом д’Апи», главным редактором была Мария-Элен дель Валль.

В Германии я бы наверняка стал миллионером. Мы с Кариной часто туда летали и жили у своих друзей, они как-то отвезли нас к заводчикам арабских скакунов. Меня в них влюбили! Красота поразительная! Заводчик попросил их нарисовать. Я за вечер нарисовал араба, который под уздцы держит своего коня. Заводчику понравилось, он заплатил и заказал ни много ни мало 500 больших картин.

– Это вас не заинтересовало?

– А я не люблю деньги. Я их боюсь. А у них там деньги – главный бог. Поэтому там невозможно жить.

– Но ведь и у нас сейчас во многом то же...

– Сейчас да. Мне это тоже не нравится. Поэтому и хочется туда, к Карине, у меня уже фамилия на памятнике написана...

– Вы в одном из интервью сказали даже, что в результате вашей веры у вас появилось доверие к смерти…

– Почему по-настоящему верующий человек и смерти не боится? Да потому что как можно бояться, если её нет?! Если твоя душа спокойна абсолютно? Бог забирает всегда вовремя. После смерти твоя душа встретится со всеми любимыми. Верующий человек в это верит, и я в это верю.

Не надо зла творить, надо верить и ждать и раздавать всё, что только можно. Вы слышали фамилию подвижника Иннокентия Сибирякова? Посмотрите хотя бы в интернете. Сибиряков родился в 1860 году в Иркутске, отец его был богатейшим золотопромышленником, основателем города Бодайбо. Сам Сибиряков тоже стал купцом 1-й гильдии. И всё раздавал, жертвовал бедным, на науку, на храмы. Это были миллиарды рублей на современные деньги! Умер монахом-схимником на Афоне. Всё надо раздавать, надо чистым уходить.

– Как, по-вашему, прожить счастливую жизнь?

Постулат, которому мы с Кариной старались следовать, такой. Если случилось что-то плохое: тебя предали, дом сгорел, машину отобрали, ещё что-то – мы отворачивались, это не наше, пусть как будет, так и будет. Говорили: давай искать хорошее. А что у нас хорошее? Это наша профессия, наши друзья, наши любимые. И находили всегда хорошее! Поэтому у нас почти каждый день было настроение хорошее. И еще Карина придумала средство, и иногда мы им пользовались. Она говорила: если уж действительно плохо, то ищи того, кому еще хуже, и помогай. Кстати, именно в эти моменты мы приобретали хороших, настоящих друзей.

Это Божьи законы. Учение Христа только один вектор имеет – это дорога к счастью. Самое страшное – это жить и не любить, или любить только себя, что одно и то же.

– Ваш рецепт долголетия?

– О главном я уже сказал – это любовь. Спасибо Господу, он мне ее дал. Я люблю людей, люблю отдавать.

– Вы каких-то диет придерживаетесь?

– Конечно, после того, как пережил инсульт и два раза умирал от панкреатита, диета нужна строгая. Сейчас я с врачами в контакте.

– Вы над чем-то работаете? Руки у вас такие крепкие.

– Работаю всё время. И гимнастику делаю, самую разную, и приседания. Тяжело, но делать надо.

Надо спасать Пушкинский музей, провожу выставки, каждый день кому-то что-то должен. Зрение сдаёт, но из своих работ что-то улучшаю иногда к переизданию. Так что всё нормально, я ведь не собирался до 90 лет жить...

И напомню в заключение главные слова Андерсена, я их повторяю всегда. Когда его спрашивали: «Почему у вас сказки часто грустные, плохо заканчиваются?», он отвечал: «Потому что жизнь такая. В ней всё бывает, но не забывайте – добро побеждает в вечности».

– И всё же, что касается текущего момента, тревожно наблюдать то, о чем вы сегодня сказали – исчезновение старой Москвы, многих традиций, в том числе и в искусстве. Да и Россию вновь окружают со всех сторон недруги, открыто грозят нам войной.

– А вы помните, с чьей помощью прошла Герда сквозь полчища Снежной королевы?

– Читаем Андерсена: «Герда начала читать «Отче наш»; было так холодно, что дыхание девочки сейчас же превращалось в густой туман. Туман этот всё сгущался и сгущался, но вот из него начали выделяться маленькие, светлые ангелочки, которые, ступив на землю, вырастали в больших грозных ангелов со шлемами на головах и копьями и щитами в руках. Число их всё прибывало, и когда Герда окончила молитву, вокруг нее образовался уже целый легион. Ангелы приняли снежных страшилищ на копья, и те рассыпались на тысячу кусков».

– С молитвой и надо жить, не унывая. И вспомним слова еще одного моего любимого классика Льва Толстого: «Если злые люди объединяются, чтобы творить зло, тем более люди добрые должны объединяться, чтобы творить добро».

Беседу вёл Алексей Тимофеев