В переполненной электричке пожилой мужчина стоит, держась за поручень, а его соседка по платформе невозмутимо сидит рядом со своим рюкзаком, занявшим отдельное место. Когда это стало нормой — вещи путешествуют с комфортом, а люди качаются на ногах? Похоже, мы незаметно перешагнули черту, за которой совесть больше не работает.


Помните, друзья, был раньше такой трюк? Заходит в вагон пожилой человек — бабушка с сумками, дед с палочкой. А молодёжь, что сидит на местах, вдруг разом… засыпает. Дружно закрывают глаза, откидывают голову, кто-то даже похрапывать начинает для убедительности. Спят себе, солнышки. Какая бабушка? Где? Я сплю, я не в курсе.
Трюк этот, конечно, шитый белыми нитками — все всё понимали. Но было в нём, если вдуматься, одно важное качество. Стыд. Человек ведь притворялся спящим именно потому, что уступить — стыдился не хотеть, а не уступить в открытую — тоже стыдился. Совесть у него ещё шевелилась, вот он и прятался за закрытые веки. Ему было неловко. И эта неловкость, эта работа совести — она дорогого стоила. Значит, внутри ещё жило понимание: так нельзя, я поступаю плохо, дай хоть глаза закрою, чтоб не видеть, как мне стыдно.

Это я к чему. На этой неделе мне удалось щедро покататься на электричках до столицы нашей матушки Родины. И заметил в пригородных поездах новый тренд, но со старой эгоистичной бородой. И это новое — куда страшнее старого притворного сна. Потому что стыд из него ушёл окончательно.

Моя сумка важнее людей

Люди ставят рядом с собой сумку. На соседнее сиденье. Чтобы никто, не дай Бог, не подсел. Вот вам картина маслом: вагон битком, народ стоит в проходе, держится за поручни, качается на ходу — а рядом с сидящими пассажирами едут, вольготно развалившись, сумки-боссы. Портфели. Пакеты. Сумочки. Они путешествуют сидя. С комфортом. А живые люди — стоя.

Примечательное, что сидящие боссы делают вид, будто так оно и надо. Будто сумка — это полноценный пассажир, купивший билет. Смотрят в окно, в телефон, в одну точку — лишь бы не встретиться глазами с тем, кто стоит рядом. Потому что встретиться глазами — значит признать: место-то свободно. А признать нельзя. Место занято. Там сумка-босс отдыхает.

Как это было. Захожу в вагон и реально хочется присесть. И вижу прекрасное уютное местечко — где на сиденье уже отдыхает жирный рюкзак-босс, а рядом две тётушки говорушки. Подхожу вежливо и хочу присесть. А они: «Ну мы ж только-только поставили сумочку, мы вот сейчас…» — и не убирают. Не убирают, типа сумка должна отдохнуть, а ты постоишь и так! И тут я замечаю деталь, от которой у меня всё внутри перевернулось. Они же при этом учат двоих своих рядом путешествуюших детей этому учат. Показывают будущим защитникам Родины: вот так, деточка, ставь сумочку на соседнее место. Пусть сумочка едет, отдохнёт в дороге, устала же.

Сумочка устала. А тот дед, что стоит в проходе, вцепившись в поручень, — он, видимо, не устал. Он крепкий. Он потерпит.

Чему мы учим детей и при чём тут дома престарелых

И тут я конечно задумался. Не про сумку. Про нас. Про то, чему мы учим детей. И про то, куда всё это катится.

Потому что ведь это ключевое — что учат детей. Ребёнок впитывает всё как губка. И вот сегодня его научили, что сумке место важнее, чем чужому уставшему человеку. Что своё, пусть даже неживое, дороже, чем ближний. А завтра этот ребёнок вырастет. И станет ровно таким же — научится огораживаться от всех, беречь свой уголок, не замечать чужой усталости.

А потом эти же родители будут искренне удивляться: и почему это дети сдали нас в дом престарелых? Почему не навещают? Почему им проще откупиться, чем приехать? А потому что вы сами их этому научили. В той самой электричке. Показали, что живой человек рядом — это помеха, проблема, обуза, которую надо отодвинуть сумкой. Ребёнок хорошо усвоил урок. Просто теперь в роли отодвигаемой сумки оказались вы сами.

Но сумка в электричке — это ведь только симптом. Верхушка. А болезнь-то куда глубже.

Почему нас напрягают соседи по жизни?

Болезнь эта в том, что люди сегодня искренне уверены: их жизнь никак не связана с другими. Что все остальные — не попутчики, не соседи по планете, а просто источник беспокойства. Помеха. Шум. Раздражитель, от которого надо как-то отгородиться.

И смотрите, как это работает во всём, на всех уровнях. Сосед по даче напрягает — ставим забор повыше, чтоб и не видеть. Мужик в поезде напрягает — ставим сумку, чтоб не подсел. Соседняя страна напрягает — строим стену. Везде, во всём — один и тот же жест: отгородиться, закрыться, отодвинуть живое от себя подальше. Как будто мы можем прожить поодиночке. Как будто чужая усталость, чужая беда, чужая жизнь нас не касаются вообще.

Я про это уже как-то писал, когда у нас бензин пропадал и люди в панике скупали канистрами. Та же самая иллюзия. Человек искренне верит: вот залью я себе полный бак и три канистры в гараж — и выживу. А все остальные пусть лапу сосут. И не понимает простой вещи: если встанет всё вокруг — встанут магазины, доставки, больницы, — то и его канистра не спасёт. Мы связаны. Все. Насмерть связаны, хотим мы этого или нет. И сумка на сиденье, и забор, и канистра в гараже — это всё один и тот же самообман. Иллюзия, что можно отсидеться в своём уголке, пока мир катится куда-то сам по себе.

Моя бабуля и её сберегательная книга

И вот тут мне еще вспомнилась моя бабуля. И эта история, кажется, объясняет всё.

Была у моей бабули сберегательная книжка. Та самая, советская. И она всю жизнь на неё откладывала — копеечку к копеечке, рубль к рублю. Копила упорно, честно, десятилетиями. И была этим страшно горда. Потому что чувствовала себя независимой. Сама себе хозяйка, ни от кого не зависит, есть заначка на чёрный день, есть подушка. Она была женщина неглупая - видела, что в стране творится что-то странное, чувствовала, что земля под ногами ходит ходуном. Но всё равно копила. И всё равно верила: у меня-то книжка, я-то в порядке, я-то отдельно от всего этого бардака.

А потом вы знаете, что случилось. Страна развалилась, деньги обесценились, и все эти честно скопленные за целую жизнь сбережения превратились в бумажки. В ноль. За один присест. И вся её «независимость», вся её отдельная от мира подушка безопасности — испарилась. Потому что оказалось, что не была она отдельной. Никогда. Её книжка была накрепко связана со всей огромной системой — с экономикой, со страной, со всем миром. И когда система рухнула — рухнула и её иллюзия независимости вместе с ней.

Бабуля не была глупой. Она была честной, трудолюбивой, разумной. Она просто верила в то же, во что верят сегодня люди с сумкой на сиденье и с канистрой в гараже: что можно отгородиться. Что можно быть в порядке отдельно, когда вокруг не в порядке. Что моё — это только моё, и с общим оно никак не связано. Что можно построить бункер и пережить ядерную зиму спокойно, пока все другие будут плавится в огне.

А это неправда. Это всегда было неправдой и всегда ею останется. Мы не острова. Мы части одной большой земли. И когда прилив — он поднимает все лодки, а когда буря — она бьёт по всем, и по тем, кто с сумкой, и по тем, кто стоял в проходе.

Как не превратиться окончательно в вагон, где сумки едут, а люди стоят?

А начинается всё, как ни странно, с мелочи. С той самой сумки. Убрать её с сиденья. Молча подвинуться. Уступить место деду в проходе, беременной, уставшей тётке с авоськами. Это копеечное действие — а на самом деле это акт сопротивления всей той болезни, о которой я тут говорю. Это способ сказать миру и себе: нет, я не независимый остров. Я вижу тебя, живого человека рядом. Ты мне не помеха. Садись.

И — самое важное, соседи, — это то, что видят наши дети. Потому что они смотрят и учатся. И если ребёнок увидит, что мама убрала сумку и уступила место уставшему человеку, — он усвоит совсем другой урок. Что живой человек важнее вещи. Что помочь — это нормально, это по-людски. И вырастет он тогда не тем, кто откупится и сдаст в дом престарелых, а тем, кто приедет, обнимет и посидит рядом. Потому что его так научили. В той же самой электричке.

Мы правда все связаны. Это не красивая фраза с плаката — это закон жизни, такой же железный, как закон всемирного тяготения. Никакая сумка на сиденье, никакой забор, никакая канистра и никакая сберкнижка не сделают вас по-настоящему независимыми от других людей. Потому что мы люди. А человек в одиночку — не выживает и не бывает счастлив. Он бывает только одиноким. В комфортном, огороженном, тёплом — но одиночестве.

Так что уберите сумку с сиденья. Пусть едет на коленях. Она, честное слово, не устанет.

А место — оно для людей.

Иван Макаров