В декабре 2022 года никогда не служивший в армии и не имевший никакого военного опыта политтехнолог Платон Маматов пошел добровольцем в зону СВО. Перед отправкой он дал интервью, в котором объяснил причины своего решения, а также попробовал спрогнозировать, чем для России может закончиться вооруженный конфликт с Украиной. Спустя три года корреспондент 66.RU снова встретился с Маматовым, чтобы узнать, как за это время изменился он сам, другие фронтовики и в целом его страна.

Платон Маматов — екатеринбургский и российский политический консультант и пиарщик. Известен своей работой на предвыборных кампаниях руководителей ряда российских регионов. Многие годы тесно сотрудничал с различными структурами действующей российской власти. В настоящее время служит в отряде «Ирландцы». Параллельно ведет телеграм-канал (около 60 тыс. подписчиков), где, в том числе, собирает пожертвования на военные нужды.

Разговор с ним получился долгим. Текст, как следствие, — объемным. Обычно в таких случаях мы предлагаем вам краткий пересказ с возможностью по клику на гиперссылки переходить в отдельные фрагменты материала.

Но не в этот раз. Этот откровенный, большой и довольно тяжелый текст не стоит читать урывками и фрагментами. Лучше сразу и целиком, либо не читать вовсе.

— Уехал на СВО практически никем: не служил, не имел никакой воинской специальности и боевого опыта. Кто ты сейчас?

— Пришел абсолютным «пиджаком», как сказал тогда один мой сослуживец и будущий друг: «мамкин оператор». В новеньком лакшери-бронежилете, новенькой лакшери-каске, обвешанный всякой фигней и с автоматом прихожу на позиции, при этом абсолютно не понимаю вообще ничего — даже как из этого автомата стрелять.

Побыл в пехоте: стрелком, стрелком-санитаром. Затем пошел в БПЛА. Отучился на дроны Supercam (производства ГК «Беспилотные системы» — прим. ред.). Это крылатые беспилотники, которые наводят высокоточное вооружение. Потом понял, что не мое — сидеть в бункере, часами смотреть в монитор, пока не обнаружится цель. Нужная работа, важная работа, но скучная и практически полностью безопасная.

Сбежал в FPV: ударные дроны, работа близко к противнику, постоянный огневой контакт — то есть совершенно другая специфика. Воевал, затем учился, снова воевал. Сейчас я пилот ударного дрона и командир расчета ударных дронов.

Это та работа, где выше личный вклад, личная ответственность за результат и сам результат. Малая группа может делать то, что большая группа никогда не сделает. У меня в расчете 3–4 человека, и мы делаем достаточно злые вещи. Нас мало, но результат даем очевидный и бесспорный.

- Ты награжден Орденом Мужества.

— У меня несколько наград, просто об этой награде я посчитал достойным рассказать публично. Он — за Курск. За сожженную технику, за спасенных раненых, за то, что на любую позицию наш расчет всегда заходил сразу после штурмовиков. Заскакивали на передовые позиции в километре от противника и оттуда с очень короткой кинжальной дистанции работали.

— В личном плане СВО тебя поменяла?

— Произошла полная переоценка ценностей. Самая главная ценность сейчас — это семья, дети, жена. Одновременно это самый главный страх. Я практически ничего в этой жизни не боюсь, но вот семья — это слабое и уязвимое место.

Появилась бесчувственность. Смерти и увечья перестали быть чем-то из ряда вон выходящим, как это было три года назад. Сейчас это быт: люди умирают, люди калечатся. Ну, типа, это досадно, но вроде как нормально.

Перестал думать о деньгах вообще. Вот мы с тобой в прошлый раз обсуждали, что у меня с уходом на СВО месячный доход в три раза упадет, что с началом спецоперации я потерял десяток миллионов рублей и так далее. Сейчас все это не имеет для меня никакого значения.

Во многом это потому, что на фронте деньги тратить особо некуда. Если ты не бухаешь и не торчишь, то ты максимум покупаешь какую-то еду сверх казенной, табак, шоколадки, прочее по мелочи. Обходишься мизером. В плане бытовом тебе просто не на что тратить деньги. Получил зарплату — себе какой-то кусочек отщипнул, остальное — семье. Если есть возможность — то что-то отщипнул и отправил на какие-то военные нужды.

— В своем канале ты в том числе и собираешь пожертвования. Сколько денег через тебя уже прошло?

— Сейчас, за все время, мы, может, к 140 или 150 миллионам приближаемся уже уверенно.

— Ты писал буквально: «СВО вышла из моды». Пожертвований стало меньше?

— Спецоперация вышла из моды достаточно давно. Говорить про СВО сейчас уже даже немножко неприлично, что ли. Я приехал в Екатеринбург, в отпуск — ну, здесь нет никакой СВО. В России нет СВО — это достаточно нишевая субкультурная история, она нахрен вышла из моды. И падение сборов есть, и существенное. Связанное еще и с обеднением населения — спецоперация-то у нас не бесплатная: инфляция, с зарплатами сложности, у людей всё меньше денег, которые они могли бы пожертвовать.

Сборы падают, но и число волонтеров, которые собирают деньги и которым люди доверяют, тоже сократилось. Очень многие на этом пути упали в грязь лицом. Пожертвований стало меньше, но они идут теперь не в десять потоков, а в три-четыре. Я как собирал пять-шесть миллионов, так и собираю — за счет этой встречной динамики. При этом мне по-прежнему удивительно, что кто-то мне вообще отправляет деньги. Не говорю уже про довольно внушительные суммы.

— Внушительные суммы — их скорее жертвуют бизнесмены?

— Да. Из тех пяти-шести миллионов в месяц примерно половина присылается людьми, которых можно пересчитать по пальцам одной руки. То есть половина — это переводы от людей по 500 рублей, по тысяче. А вторая половина — это вот такие крупные ребята, которые присылают сразу котлету: по 250 тысяч, по полмиллиона.

И в эту сумму не входят полтора-два миллиона рублей, которые я каждый месяц получаю от московского предпринимателя Кирилла Левадного. Он долго просил меня не упоминать его, но позже я получил разрешение.

— Почему крупных жертвователей-бизнесменов довольно мало?

— Когда бизнес дает деньги на благотворительность, он хочет получить отдачу в виде репутационного капитала. Я помогаю детскому дому — и люди меня за это больше любят. Я на свои деньги покупаю себе народную любовь. Когда ты отправляешь деньги на СВО, ты заслужишь любовь аудитории, поддерживающей СВО. А есть люди с иным мнением.

Репутационно это очень неоднозначная и сложная история. Бизнес ужасно не любит такие истории. Бизнес любит однозначные, простые и понятные: вот мальчик Алешенька с онкологией, вот одноногая беременная кошечка без уха — их всем жалко. А когда ты даешь деньги на свинорез — тут уже посложнее.

— Кроме народной любви есть еще любовь начальства, а она в нынешних условиях, пожалуй, поважнее.

— Начальство обязывает бизнес помогать СВО. И, как любая обязаловка, это зачастую превращается в черти что. Некоторые компании создают свои именные подразделения, куда вбухиваются безумные деньги — на зарплату, экипировку, транспорт. Часто совершенно непонятно, чем эти подразделения занимаются. Они вроде есть, компания заслуживает любовь начальства, но какой от этого практический результат на поле военных действий — непонятно.

Любовь начальства помощью СВО заслужить можно. Вопрос в том, насколько велики будут объемы этой помощи и насколько реальной будет эта помощь. Есть один свердловский депутат, который периодически с красивым лицом светится на фоне фуры, где несчастные волонтеры тягают какие-то ящики. Что это за фура, что это за ящики, что там вообще в этих ящиках и кто их вообще получит… Ну, это сраный цирк, что тут вообще обсуждать — всё понятно.

И еще один момент. В отличие от кошечек-собачек, с военными сложнее работать. Военному, чтобы принять гуманитарную помощь в виде той же «буханки» и не оказаться в поле пристального внимания военной полиции, прокуратуры, ФСБ и прочих, надо совершить очень много действий.

Получить запрос от штаба, принять автомобиль, поставить его на баланс. Потом эта «буханка» поехала на задачу, через неделю ее сожгли дроном. А она стоит на балансе, ее теперь надо снять с баланса — она же сгорела. И вот за это, во-первых, никто не хочет заморачиваться (или не умеет), во-вторых, никто не хочет брать на себя материальную ответственность.

Гораздо проще собрать с бойцов по полтиннику, купить неофициально эту «буханку» и на ней гонять. Она по факту есть, на бумаге ее нет, сгорела — да и черт с ней, следующую купим.

— Нормально ли, что мода на СВО прошла, что СВО стала рутиной?

— Человеческая психика — это адаптивный инструмент, главным смыслом существования и работы которого является выживание человека. То, что психика адаптирует человека к бесконечному конфликту, к потоку смертей, насилия, боли, угроз, страха — абсолютно нормально. Психика рутинизировала СВО, чтобы мы не поехали кукушечкой, не спились, не сторчались, не сделали с собой чего-нибудь плохого и так далее.

Это нормально. Нормальна ли ситуация, что запланированная легкая прогулка продолжительностью в несколько месяцев ограниченным контингентом превратилась в позиционную мясорубку с фронтом длиной в две тысячи километров, которая идет уже почти четыре года и неизвестно, сколько лет еще будет продолжаться? Конечно, нет, это ненормально.

— Получается, что сейчас мы имеем некоторую массу патриотов-лоялистов — кто-то из них на фронте, кто-то нет, — имеем массу фронтовиков. С другой стороны, у нас имеется огромная масса людей, которые СВО стараются игнорировать. Причем они есть на всех уровнях, в том числе и в высших политических эшелонах. Они просто ждут…

— Да, они ждут того, чтобы всё это наконец закончилось.

Продолжение на следующей странице