Почти сто лет назад в нашей стране к школьной истории относились не менее серьёзно, чем сегодня. А может и более. К середине 1930-х годов советское руководство окончательно пришло к выводу: без цельного курса истории невозможно воспитать ни грамотного гражданина, ни лояльного советского патриота, ни будущего строителя индустриальной державы.

После революции историю как отдельный предмет фактически вытеснили из школы. Ее считали пережитком старого мира, источником монархизма, шовинизма и национализма. Но годы педагогических экспериментов показали, что одной революционной риторикой страну не собрать. СССР требовались кадры, дисциплина, общая картина прошлого и понятный ответ на вопрос, откуда взялась советская власть и почему именно она является закономерным итогом исторического развития.

Поэтому к 1934 году Сталин и его окружение уже ясно понимали: историю надо возвращать в школу как инструмент образования, идеологической мобилизации и формирования советского патриотизма.

Историческое заседание

20 марта 1934 года несколько ведущих советских историков были вызваны на заседание Политбюро. Формально вел его Вячеслав Молотов, но главным действующим лицом был, разумеется, Иосиф Сталин. Обсуждали вопрос вроде бы сугубо школьный – учебники истории для средней школы. На деле же решалась судьба всей советской исторической политики.

Сталину представленные материалы не понравились. Он обрушился на историков с критикой и фактически вынес приговор педагогическим экспериментам первых послереволюционных десятилетий. Дошло до того, что Сталин прямо сказал - не можете сами написать, переведите с немецкого или французского. «Переведите учебники с французского или немецкого языков, переделайте их соответственно нашим требованиям, У Милюкова больше фактов, чем у вас», — примерно так он сформулировал обидную претензию.

Сталин явно читал исторические книги и знал приведенных авторов. Роберт Виппер прославился как один из самых сильных русских историков и автор популярных дореволюционных учебников. Его «Учебник новой истории» выходил еще до революции. Приведя же пример Павла Милюкова Сталин явно хотел еще больше уесть приглашенных специалистов. Мол, кадет, либерал и политический противник большевиков, но в его исторических трудах, прежде всего в «Очерках по истории русской культуры», выходивших в 1898–1913 годах, было больше конкретного фактического материала, чем в новых советских разработках.

Предлагал он и переводить на русский язык учебники древнего мира Вебера или Шлоссера, обещал дать для этого бумагу. Бумага в то время в СССР была в дефиците, так что это обещание не так уж смешно звучит, как кажется на первый взгляд.

Тогда же Сталин предложил восстановить в университетах исторические факультеты. Это было символично. Большевики сначала пытались построить новую школу почти с нуля, оттолкнувшись от «старорежимной» традиции. Но к середине 1930-х выяснилось: государству нужны дисциплина, факты, хронология, понятный рассказ о прошлом и подготовленные кадры. Индустриализация требовала инженеров, управленцев, учителей, военных, а не только энтузиастов с правильным классовым чутьем. История снова становилась важнейшим предметом уже не как память о прошлом, а как инструмент мобилизации.

Зачем Сталину понадобилась история

Причина была не только в школьной неразберихе. В 1930-е годы менялась сама логика советского проекта. После отказа от ожидания скорой мировой революции и перехода к строительству «социализма в отдельно взятой стране» требовалась новая историческая опора. Одной классовой схемы уже не хватало. Надо было объяснить школьнику, почему СССР не случайный продукт революции, а вершина длительного исторического развития.

До этого важнейшим авторитетом в советской историографии был Михаил Покровский. Его «Русскую историю в самом сжатом очерке» сначала даже собирались использовать как пособие. Но быстро стало ясно: для сталинского государства такой учебник слишком нигилистичен по отношению к российскому прошлому. У Покровского старая Россия выглядела почти исключительно как царская тюрьма, колониальная машина и аппарат угнетения. Для революционной критики это годилось. Для воспитания патриотизма перед лицом внешней угрозы уже нет.

Поэтому начался разворот. Историю снова стали делить не только по формациям – первобытность, рабовладение, феодализм, капитализм, но и по более привычной дореволюционной схеме: древняя, средняя, новая. Это считалось понятнее для школьников.

Сталину явно самому было интересно участвовать в процессе. И за это говорит множество фактов.

Во-первых, он сам читал проекты, а макеты конкурсных пособий сохранились в его библиотеке с пометками.

Во-вторых, Сталин реагировал не только на идеологию, но и на стиль русского языка. Когда в одном макете перед Куликовской битвой авторы написали: «Тремя дорогами выступило к Оке московское войско. Стояли теплые дни, грело солнце, дул легкий попутный ветер», Сталин не выдержал и приписал: «Ха-ха-ха», выразив свое презрительное отношение к романтическим украшательствам.

В-третьих, следил за четкой логикой аргументации. Главу о Смутном времени авторы назвали «Контрреволюция», изображая Минина и Пожарского как силы, подавлявшие народное движение. На полях Сталин язвительно спросил: «Что же, поляки и шведы были революционерами?» Вопрос, надо признать, убойный.

В-четвертых, он правил даже национальную статистику. В одном введении число народов СССР – 102 заменил на «до 50». Это соответствовало общей линии на представление советского общества более однородным перед лицом внешней угрозы.

В-пятых, Сталин следил за собственной ролью. Он сокращал чрезмерные славословия о себе, убирал упоминания о своей деятельности в 1917 году, а в одном месте настоял на формуле, что в Закавказье действовал «ученик Ленина товарищ Сталин». Когда в хронологической таблице указали дату его рождения, он вычеркнул ее и оставил нелестную пометку: «Сволочи».

От «русских захватчиков» к «царизму»

Особенно острым оказался вопрос о том, как описывать расширение России и отношения с нерусскими народами. Ранние проекты учебников были написаны в духе, что Россия - тюрьма народов.

В ленинградском макете, например, был раздел «Как были захвачены мордовские земли». Там говорилось, что русские князья нападали на мордовские селения, разоряли их, губили посевы, угоняли скот и пленников. В описании похода 1377/78 годов подчеркивалась жестокость: многих жителей перебили, часть пригнали в Нижний Новгород, где их казнили, травили собаками, волочили по льду.

Покорение Казани подавалось как кровавая расправа: «Победители беспощадно расправились с жителями Казани. Почти все мужчины были перерезаны». Освоение Сибири выглядело не как подвиг землепроходцев, а как колониальный грабеж. О Хабарове писали, что он жег селения, захватывал женщин и детей, а некоторые племена были уничтожены целиком. В другом варианте текст доходил почти до антироссийской готики: «Слезами и кровью местных народов отмечен каждый шаг русских захватчиков».

Такая линия Сталина уже не устраивала. Нет, полностью отказываться от формулы «царизм – тюрьма народов» он не собирался. Советская идеология по-прежнему должна была разоблачать угнетение, насильственную христианизацию, колониальные практики, помещиков, чиновников и капиталистов. Но негатив теперь нужно было переносить с России как исторического целого на царизм, помещиков, буржуазию и самодержавное государство. Иначе получалось, что СССР наследует не великой исторической стране, а сплошной тюрьме, пожару и собачьему вою на пепелище.

Так появилась более удобная формула: присоединение окраин к России могло быть злом, но «наименьшим злом». В постановлении жюри по конкурсу учебников прямо говорилось: авторы ошибаются, когда рассматривают переход Украины под власть России или Грузии под российский протекторат как абсолютное зло.

Перед Украиной, утверждалось там, стояла альтернатива: быть поглощенной панской Польшей и султанской Турцией или перейти под власть России. Перед Грузией – Персия и Турция либо Россия. Вторая перспектива признавалась «наименьшим злом».

Это был важнейший идеологический маневр. Россия становилась исторической рамкой, внутри которой народы, несмотря на царизм, могли сохраниться, развиваться, а после Октября получить равноправие. Виновником угнетения теперь выступал не русский народ и не Россия как историческая общность, а царизм, помещики, буржуазия и самодержавный аппарат. Именно поэтому формула «царизм — тюрьма народов» сохранялась, но рядом с ней появлялась другая мысль: вхождение Украины, Грузии, Поволжья или Сибири в состав России могло быть «меньшим злом» по сравнению с перспективой оказаться под властью Польши, Турции, Персии или иных внешних сил.

Возвращение государей

В первые послереволюционные годы князья, цари, полководцы и государственные собиратели воспринимались большевиками в основном как представители эксплуататорских классов и старого режима. Их место было не на пьедестале, а на скамье исторических обвиняемых. Но к середине 1930-х годов эта линия стала неудобной. Страна готовилась к большой войне, усиливалась внешняя угроза, а советскому государству требовались не только классовые лозунги, но и исторические символы единства, силы и обороны. В историографии 1930-х годов исследователи отмечают переход от радикального антиимперского взгляда к советскому патриотизму, русоцентризму и государственническому нарративу.

Отсюда и реабилитация многих фигур русской истории. Александр Невский, Дмитрий Донской, Иван Грозный, Петр I стали использоваться не как «остатки феодального прошлого», а как примеры сильной власти, обороны страны, собирания земель и борьбы с внешним врагом. С середины 1930-х годов эти персонажи фактически возвращаются в официальный исторический пантеон: их прославление стало частью создания нового образа русского народа — не только угнетенного, но и государственного, военного, созидательного.

Логика была практической. Советскому школьнику надо было объяснить, что СССР не висит в воздухе и не возник из пустоты в октябре 1917 года. Он наследует огромному историческому пространству, но переосмысливает его. Старые князья и цари не становились «своими» в полном смысле слова, но их можно было использовать как полезные исторические примеры: Невский – защитник от немецких рыцарей, Донской – победитель Орды, Иван Грозный – собиратель сильного централизованного государства, Петр I – модернизатор. То есть монархов не оправдывали как класс, но отдельные их действия включали в советский патриотический канон.

Показательно, что Сталин лично правил подобные сюжеты. В учебнике Шестакова он вмешивался в описание Ивана Грозного: убирал чрезмерно резкие обвинения, но оставлял упоминание о разграблении Казани. Одновременно подчеркивал, что Иван IV завершал дело объединения разрозненных княжеств в сильное государство. В итоге Иван Грозный представал уже не просто тираном, а жестким строителем державы, при котором Россия стала одной из сильнейших стран.

Жюри конкурса учебников также указывало, что авторы недооценили Александра Невского, остановившего движение немецких рыцарей на восток. Критиковалось и преувеличение организованности ранних крестьянских движений: согласно новой линии, настоящую организованность революционному движению дали только рабочий класс и большевистская партия. Даже принятие христианства предлагалось оценивать не только как инструмент угнетения, но и как более прогрессивное явление, связанное с просветительской и хозяйственной ролью монастырей.

Трусливый Хмельницкий, Шамиль и новые правила памяти

Показательна история с Богданом Хмельницким. В одном из макетов учебника он был представлен почти карикатурно: не как народный вождь, а как трусливый и корыстный представитель зажиточного казачества. В тексте говорилось: «Самые главные бои с польскими панами вели крестьянские отряды. А Хмельницкий больше отсиживался в спокойных местах и приходил на готовое». Дальше его изображали помещиком, который стремился ослабить восстание и найти сильного покровителя, чтобы богатые казаки могли стать настоящими помещиками. Этим покровителем оказывался московский царь.

Сталин, читая эдакие выпады, увидел проблему. На полях он написал: «Очень все это наивно и непонятно». И действительно: если Хмельницкий только трус, предатель и враг крестьян, то как объяснить историческое значение воссоединения Украины с Россией? Как встроить этот сюжет в новую патриотическую схему? Одной классовой подозрительности уже было мало.

По итогам конкурса это было специально отмечено: авторы не видят положительной роли Хмельницкого в борьбе против панской Польши и султанской Турции. В новой системе координат он уже не мог быть только «злейшим врагом крестьян». Его нужно было вписать в большую линию: Украина, выбирая между Польшей, Турцией и Россией, выбирает меньшее зло, а затем в советскую эпоху получает подлинное национальное равноправие.

Схожая коррекция происходила и с другими сюжетами. Шамиль в ранних версиях представал народным вождем Кавказа, прекрасным организатором сопротивления царизму. Позднее этот образ стали сдерживать: народный характер движения меньше выпячивался, а завоевателем называли не просто Россию, а царскую Россию. Кавказская война оставалась жестокой, но виновником становился не русский народ, а царская политика.

«Золото» не досталось никому

В 1937 году итоги конкурса учебников подвели официально. Первую премию не получил никто. Вторую дали коллективу под руководством Андрея Шестакова за «Краткий курс истории СССР». Его редактировал сам Сталин перед публикацией и даже заменил название «Элементарный курс» на «Краткий». В дальнейшем предполагалось создать целую линейку «Кратких курсов», чтобы выстроить монолитную систему идеологического просвещения.

Учебник Шестакова был объявлен «победой на историческом фронте». Это выражение звучит военным образом не случайно. История в сталинской системе стала фронтом не менее важным, чем промышленность, армия или печать. Через нее школьнику объясняли, кто свои, кто чужие, почему Октябрьская революция является вершиной мировой истории, почему русская история не сводится к царскому угнетению и почему СССР имеет особую миссию.

Позднее та же логика проявилась в учебниках по новой истории. Учебник под редакцией В. М. Хвостова писался долго, каждая характеристика тщательно подбиралась. До войны в нем жестко разоблачали империализм Англии и США, во время войны риторику смягчили, потому что эти страны стали союзниками, а после войны снова потребовали эпитетов вроде «захватнический» и «агрессивный». Даже термин «объединение Германии» вызвал критику: надо было писать «воссоединение».

Важным было и то, как учебник работал с революционной темой. В нем сохранялся обязательный марксистский каркас: кризис капитализма, рабочее движение, классовая борьба, роль Парижской коммуны, Октябрьской революции, Ленина и Сталина. Но поверх этого каркаса все заметнее проступал государственно-патриотический слой. История уже не сводилась к борьбе классов. Она должна была показывать, что у России есть собственная историческая энергия, культурная миссия, научные достижения и роль защитницы славянства. Получался характерный сталинский сплав: Маркс, Ленин, Болгария, Попов и русские солдаты в одном учебном строю. Так что Сталин не просто вернул историю в школу. Он создал новый канон и по праву может считаться главным редактором советских учебников истории.

К слову, учебник по новой истории, созданный под редакцией В. М. Хвостова, несмотря на многократные переделки, политическую критику, временное смягчение риторики в годы войны и последующее удаление цитат Сталина после XX съезда КПСС, фактически стал образцом для последующих пособий. Его конкретные издания менялись, отдельные формулировки переписывались, сталинские цитаты исчезали, но сама конструкция оказалась живучей: периодизация, набор оценок, деление мира на прогрессивные и реакционные силы, особая роль России и СССР, внимание к революционному движению и антиимпериалистической борьбе сохранялись еще четыре десятилетия, вплоть до распада Союза. Источник