Для Китая прямые экономические последствия перевода Венесуэлы в статус американской полуколонии несущественны. Но влияние кризиса на структуру международных отношений огромно и подрывает основы внешнеполитической стратегии Пекина, полностью лишая смысла концепции вроде «сообщество единой судьбы человечества», не говоря уже про «Пояс и путь» и четыре глобальные инициативы Си Цзиньпина (Глобальная инициатива развития, Глобальная инициатива в сфере безопасности, Глобальная цивилизационная инициатива и Инициатива в сфере глобального управления).

Соединённые Штаты на фоне венесуэльской операции без обиняков давали понять: подобное может произойти и в других странах Латинской Америки, в первую очередь Колумбии, Кубе, Мексике. Серьезные последствия будут иметь и задержания в нейтральных водах судов, ходящих под флагами третьих стран, из-за нарушения этими судами американских санкций.

В высказываниях Дональда Трампа содержались прямые ссылки на доктрину Монро и на американское доминирование в Западном полушарии. Более того, президент Трамп сказал, что «не нуждается в международном праве» и будет действовать на основе своих представлений о морали. А заместитель главы аппарата Белого дома Стивен Миллер отчеканил: «Реальный мир управляется силой».

Латиноамериканские страны оказались перед лицом американской агрессии, и некоторым из них уже пришлось стушеваться. Так, 12 января президент Мексики Клаудиа Шейнбаум заявила как о большом достижении, что «вторжения не будет». Президент Колумбии Густаво Петро готовится ехать на поклон в Вашингтон.

Объясняя необходимость своих действий в отношении Венесуэлы, США ссылались на активность в жизненно важном для них регионе России и Китая. Однако экономическое присутствие России в Латинской Америке ничтожно (весь товарооборот — $ 17,5 млрд в 2024-м), российского военного присутствия там нет, а экспорт вооружений практически прекратился задолго до СВО. Товарооборот с Венесуэлой по итогам 2024 года составил смехотворные $ 200 млн.

А вот для Пекина регион Латинской Америки и Карибского бассейна (ЛАК) — гигантский и быстро растущий рынок. В 2024-м товарооборот КНР и ЛАК вырос на 6% и составил $ 518 млрд, из которых $ 277 млрд пришлось на китайский экспорт.

Однако дело не просто в объемах торговли. ЛАК — ключевой источник поставок сразу нескольких видов сырьевых товаров, имеющих критическое значение для международной безопасности КНР. Эта зависимость усилилась в последние годы, когда из-за ухудшения отношений с Соединёнными Штатами Китай заместил поставки из США латиноамериканскими.

Например, зависимость КНР от импорта соевых бобов в целом составляет около 90%, а свыше 75% этого импорта дает Латинская Америка, главным образом Бразилия.

Латиноамериканские поставщики исключительно важны для растущих высокотехнологичных отраслей китайской экономики. Чили, Перу и Мексика суммарно обеспечивают 62% китайского импорта медного концентрата и руд — стратегически важной продукции, в обеспечении которой КНР почти целиком зависит от внешнего мира. Экспорт медной руды и концентрата в Китай из ЛАК превысил $ 40 млрд в 2024 году.

На Чили и Аргентину приходится около 98% китайского импорта карбоната лития, необходимого для производства аккумуляторов при импортной зависимости Китая свыше 72%. Кроме того, ЛАК — важный для КНР поставщик железной руды, импорт этого сырья только из Бразилии превысил в 2024 году $ 29 млрд.

Латинская Америка с начала 2000-х играла все более значимую роль во внешней политике Пекина. С 2014 года проводятся регулярные форумы «Китай — Сообщество стран Латинской Америки и Карибского бассейна», с 2016-го на регион распространилась «Инициатива пояса и пути». Китай стремится вовлекать страны региона в разнообразные специализированные форматы сотрудничества (научно-технического, военного, гуманитарного).

На этом фоне отношения Пекина с Каракасом какого-то особого значения не имеют: доля Венесуэлы в китайском импорте нефти, судя по всему, составляла немногим более 3%. Пекин в целом скептически оценивал экономическую и внутреннюю политику чавистов.

Китайцы признавали определенную стабилизацию экономической ситуации в Венесуэле в 2021-м, но отмечали сохраняющийся системный кризис, пусть и без непосредственной угрозы коллапса режима. Пекин шел навстречу Каракасу в вопросе реструктуризации выданных в прошлом кредитов, но от масштабных инвестиций и новых проектов воздерживался.

Иначе говоря, само по себе падение режима в Венесуэле для Китая неприятно, но проблемой не станет. Поэтому в его поддержку Пекин особо и не вкладывался. Распространенные в среде городских сумасшедших байки о спасении президента Уго Чавеса во время попытки переворота 2002 года китайским спецназом не имеют отношения к реальности. Поставки китайского оружия в страну сошли на нет во второй половине 2010-х.

С другой стороны, безраздельное доминирование США в ЛАК, присвоение Вашингтоном права распоряжаться внешнеэкономическими связями стран региона и вмешиваться в их внутренние дела может иметь крайне тяжелые последствия для экономики Китая и его реноме.

И на этом фоне слабость китайской реакции весьма показательна. По сути, реакция свелась к серии осуждающих заявлений МИД без каких-либо политических действий на уровне высшего руководства страны, не говоря уж о шагах в военной или экономической сферах.

Для сравнения, Россия, не имея серьезного присутствия в ЛАК и скованная СВО, все же сделала некоторые, пусть и безуспешные попытки вмешаться в конфликт вроде предоставления временной регистрации судам венесуэльского теневого флота.

Китай же, обладающий крупнейшей экономикой и вторым в мире военно-морским флотом, претендующий на роль сверхдержавы с собственным целостным видением глобального развития и критически зависящий от связей с Латинской Америкой, не сделал ничего. Дальнейшее бездействие будет иметь значительные последствия для его претензий на глобальную роль.

При этом было бы некорректно объяснять эту пассивность политической слабостью и нерешительностью. В традиционных зонах своих жизненно важных интересов в Северо-Восточной и Юго-Восточной Азии КНР действует все более жестко и напористо, активно применяет военную силу как инструмент давления на оппонентов и сознательно идет на риск военного столкновения с США и их союзниками в таких районах, как Южно-Китайское море.

Проблема скорее связана с гигантской инерцией эпохи «реформ и открытости» с ее пассивной внешней политикой, направленной на накопление сил. А также с принятой в Китае политикой концепции «коренных интересов» и китайской системой принятия решений.

Конфликты в непосредственном окружении страны, с китайской точки зрения, затрагивают «коренные интересы», такие как суверенитет, безопасность, независимость, территориальная целостность, политическая система.

Жесткая линия в этих вопросах (Тайвань, острова Дяоюйдао, Южно-Китайское море) основана на широком внутрипартийном консенсусе, сформировавшемся за длительное время и закрепленном во множестве документов. С точки зрения Пекина, «коренные интересы» не могут быть предметом компромиссов и при их защите нужно быть готовым к эскалации.

Разумеется, к «коренным интересам» в китайской классификации относится и «устойчивое социально-экономическое развитие», поэтому Пекин жестко и успешно реагирует на затеянную США торговую войну. Но китайское экономическое присутствие за рубежом до сих пор к этим «интересам» не относилось.

Концепция «коренных интересов» позволяла КНР четко очерчивать пределы своего вовлечения в мировые дела: по сути, за их пределами она всегда шла по пути наименьшего сопротивления, экономии сил и минимизации угроз. Вне рамок «коренных интересов» современная китайская стратегическая культура не приемлет никаких существенных рисков.

Таким образом, китайская стратегическая культура входит в прямое противоречие с нынешним уровнем развития экономики КНР (глобальной и критически зависимой от иностранного сырья и рынков), китайскими претензиями на роль в мировых делах и, что важно, с имеющимся у Пекина военным потенциалом.

Китай планомерно создавал военные инструменты для реализации своего глобального влияния. Он уже на пути превращения в третью ядерную сверхдержаву и способен гарантированно доставить на территорию США несколько сот ядерных боеголовок. Его военный флот занимает первое место в мире по численности и второе по боевому потенциалу. Его возможности по проецированию силы на порядок больше тех, которыми обладал СССР в зените своего могущества.

Технически ничто не мешало Китаю на раннем этапе кризиса развернуть у берегов Венесуэлы соединение надводных боевых кораблей, сформировать вдоль северного побережья этой страны сплошное радиолокационное поле, организовать здесь собственное «патрулирование для обеспечения свободы судоходства», оказать Каракасу экстренную помощь оружием и деньгами и выступить с заявлениями о решительной поддержке.

То есть сделать все то, что СССР, имея порой весьма скромный потенциал, проделывал во время холодной войны не раз. Скорее всего, реакция администрации Трампа свелась бы в этом случае к истерике, санкциям и последующим попыткам договориться, как обычно бывает, когда его администрации сталкиваются с решительным отпором.

Однако в реальности такие действия со стороны КНР пока невозможно себе представить. В военном и техническом отношении она готова играть роль противовеса США, а практически в нынешнем мире, основанном на военной силе, она вообще не готова участвовать в глобальной конкуренции мировых держав (разве что в региональной — в Азии). Нынешний кризис может запустить трансформацию китайской глобальной стратегии, но едва ли этот процесс будет быстрым.

А пока мы видим, как Пекин снова пытается решать проблему, сведя риск к минимуму: выждать, попробовать договориться, минимизировать потери, пережить кризис в надежде, как и раньше, проводить форумы, рассуждать о «судьбе человечества» и приглашать всех к сотрудничеству в рамках Инициативы пояса и пути.

Василий Кашин