Европейский союз глубоко расколот, прежнего единства в нем больше нет, пишет Spiegel. Объединение выглядит уставшим, раздавленным долговым кризисом, а политики уже давно погрязли в морализаторстве и популизме. Распад некогда монолитной Европы становится все более вероятным, причитает автор статьи.

Чем сильнее давление со стороны Дональда Трампа и Владимира Путина, тем настойчивее многие называют Евросоюз единственным спасением для Европы. Однако стоит взглянуть на это утомленное европейское сообщество — и надежды почти не остается.

В наши дни часто можно услышать: Европа должна уверенно и суверенно противостоять Трампу и Путину. Звучит решительно и убедительно, будто существует некая Европа, выступающая единым фронтом. Однако я этого голоса не слышу.

Двадцать семь государств — членов ЕС глубоко расколоты по ключевым вопросам, прежде всего в том, как реагировать на неоимперские амбиции США и России. В Венгрии правит Виктор Орбан — политик, чья "нелиберальная демократия" уже давно считается образцом атак на правовое государство, судебную систему и свободу СМИ, причем не только в Европе. Орбан годами разыгрывает роль антипода либеральной демократии, а Трамп и его окружение относятся к нему как к удобному поставщику соответствующих тезисов.

В Польше, Италии, Словакии или Чехии у власти находились или остаются правые популисты, которые воспринимают ЕС не как политическое содружество, а как деструктивную силу. Во Франции на следующих выборах националисты могут привести к власти Жордана Барделла. И даже в Германии уже нельзя исключать канцлерства Алис Вайдель (АдГ), чья партия открыто заигрывает с идеей выхода из Евросоюза. И "Национальное объединение" во Франции, и АдГ в Германии, судя по всему, поддерживают политические, кадровые или финансовые связи с Россией.

Где во всем этом хаосе политическое руководство, способное смотреть дальше горизонта очередного избирательного цикла? Кто вообще мыслит здесь на перспективу?

Германия как партнер?

Канцлер Фридрих Мерц, похоже, и сам не слишком верит в такую Европу. Недавно он предложил Трампу: если США не расположены ко всему ЕС, то пусть хотя бы выберут Германию в партнеры. Это выглядело не как тактический ход, а скорее как капитуляция перед обстоятельствами. Двусторонние договоренности стали приоритетнее европейской солидарности. И это говорит именно Мерц, от которого многие ожидали, что после застойного периода Олафа Шольца он вдохнет новую жизнь в европейский проект.

Если вспомнить истоки Европейского союза, нынешняя реальность выглядит отрезвляюще. Европа начиналась как экономический проект на руинах Второй мировой войны — сперва между Федеративной Республикой Германией и Францией. Торговая и промышленная взаимозависимость должна была "обуздать" немцев, которые прежде превращали континент в руины. Из этого союза по необходимости вырос мирный проект с огромной притягательностью. Европа обещала континенту благополучие, безопасность и свободу.

Будучи выходцем из Восточной Германии, я пришла к осознанию этого позже. Но и в 1990-е годы всё еще было очевидно: эта Европа хотела быть чем-то большим, чем просто общим рынком. Целью считалась всё более тесная политическая интеграция. Для многих из нас, выросших в системе, где правила навязывались без права голоса, это было крайне важно.

Однако уже почти два десятилетия почти никто не говорит о "всё более тесном союзе". Вместо этого ЕС превратился в экономическое пространство, управляемое бюрократическими правилами: с жесткими предписаниями, дефицитом демократии, исключениями для сильных и возможностью уступок для тех, кто громче всех протестует. Голосование за Брекзит в Великобритании в 2016 году не запустило этот процесс — оно лишь сделало его явным. Настоящая утрата доверия к союзу началась раньше, возможно, еще в 2004–2005 годах, когда провалился проект европейской конституции.

В ходе долгового кризиса в еврозоне в 2010–2015 годах стало ясно, насколько хрупкой была европейская солидарность. В Германии рос страх перед "трансфертным союзом" — представлением о том, что придется постоянно платить за других. В прессе развернулась полемика против якобы ленивых жителей юга (примерно так же после 1990 года нападали на жителей Восточной Германии, которых клеймили как вечно недовольных "нытиков-осси").

Бывший министр финансов Вольфганг Шойбле (ХДС) стал олицетворением жесткой, строго регламентированной антикризисной политики: оказать помощь — да, но только в обмен на суровые условия и политическое подчинение. Когда Шойбле в 2015 году даже выдвинул идею о временном выходе Греции из еврозоны, многих это шокировало. Европа оказалась готова пожертвовать одним из участников ради спасения общих правил. Это подорвало доверие и сплоченность, придав импульс популистам всех мастей.

Немецкий политический философ и историк идей Ян-Вернер Мюллер описывал тот период так: ЕС научился дисциплинировать государства, но так и не выработал политических инструментов, которые позволяли бы решать конфликты на основе солидарности. Европа стала способной к принуждению, но так и не научилась лояльности.

Общие долги длительное время считались в Германии красной линией. Никакой коллективизации, никакой совместной ответственности, никакого риска — это была не техническая дискуссия, а политическая доктрина, глубоко укорененная и морально значимая для немцев. Тем более поразительно, как тихо она пала. Первый крупный перелом произошел с фондом восстановления после пандемии, когда ЕС впервые в больших масштабах взял на себя совместные займы. Позже облигации ЕС использовались и для финансирования поддержки на Украине. А теперь нормой становятся и кредитные программы ЕС для совместных закупок вооружений. Долгое время солидарность считалась подозрительной, и лишь внешние потрясения сделали ее политически реализуемой.

Президент Франции Эммануэль Макрон после 2017 года вновь и вновь пытался придать Европе политический импульс через совместные инвестиции, координацию бюджетной политики и стратегическую автономию. Его сдерживала Ангела Меркель: тормозила, откладывала и размывала инициативы. Европа продолжала существовать в режиме постоянного кризисного управления, вечно реагируя на вызовы, а не действуя на опережение.

Европа должна отстаивать свой суверенитет в условиях неоимпериализма. Но суверенитет не возникает из одних лишь программ перевооружения. Он рождается из политической сплоченности, доверия и готовности разрешать противоречия сообща, вместо того чтобы морализировать или бесконечно откладывать решения.

Сегодня наименьший общий знаменатель европейской политики — наращивание вооружений. Это можно считать необходимым связующим элементом. Но не стоит себя обманывать: вооруженное сдерживание — это еще не европейский проект.

Европейский союз выглядит уставшим. Он не распался, не потерял дееспособность, а просто ослаб изнутри. Он еще функционирует технически и на договорной основе, но уже почти не убеждает мировое сообщество. Европа формально существует, но она уже не справляется с выпавшими на ее долю вызовами. Долгое время конец ЕС казался немыслимым. Сегодня это прежде всего неприятная мысль, о которой не любят говорить вслух. Я бы не удивилась, если бы через десять лет этого Европейского союза уже не было. Не в результате громкого краха, а из-за медленного, ползучего обесценивания. Договоры останутся, здания — тоже. Исчезнет лишь сама политическая идея, которая когда-то за ними стояла.

Сабине Реннефанц