Мы привыкли к мужскому характеру на войне, к образу крепкого защитника в военной форме. Но модернизация интерактивных систем в современном мире привела к изменению и хода боевых действий, и образа их участников. И сейчас женщины на фронте нередко выполняют боевые задачи наравне с мужчинами.


Центр специального назначения БАРС‑37. Я впервые за всё время СВО встречаю техника роты — женщину. Позывной Алга, родина — Татарстан. Красавица модельного телосложения с длинными роскошными волосами, в глазах — усталость и одновременно огонь человека, любящего свою работу.

Скупое название должности «техник роты» не вполне отражает всю сложность этой работы и многообразие навыков и знаний, которые она получила за год участия в СВО. Неподдельный интерес к новым вызовам и возможностям, смелость и решительность этой сильной женщины начисто убирают вечные стереотипы. И ликвидируют вражескую военную силу.

Вечер. Алга с рацией. Маленькая комната, где диван выглядит очень органично среди огромного количества дронов и антенн. Алга проверяет один из «Бумерангов»: за день до этого она починила дрон самолётного типа «Молнию». Вокруг, кроме отвёрток и паяльника, ничего нет. Перед интервью Алга расчёсывается и делится своими пристрастиями в еде: «Мне нравится сухой паёк №2, он самый вкусный. Но принесли седьмой, там тефтели прикольные». Она согревает еду на сухом спирте, и мы пробуем. Очень вкусно.


«Я решила поехать на СВО, когда первый БПЛА до Татарстана долетел. Они по общежитию ударили в Алабуге. Я задумалась: как же они вообще долетают до Татарстана? Начала интересоваться, обучаться и решила, что попаду на СВО. Мама заметила, что я стала собирать вещи, стала расспрашивать. Не хотела меня отпускать, конечно, — как любой родитель. Потом смирилась. Моя заявка долго была на рассмотрении, но, как только со мной связалась Юлия Васильевна Губанова (основатель роты девушек «Ночные ведьмы») и мы поговорили, я сразу выехала», — говорит Алга.

В мирной жизни Алга была заместителем начальника аварийно‑спасательного подразделения МЧС Татарстана. Занималась инспектированием производственных объектов на наличие нарушений, ликвидацией ЧС, выезжала на аварии техногенного характера.


В комнатке Алги на стене висит разглаженный флаг Татарстана, который наводит на мысли о большой, единой стране.

— Когда ехала, думала, что буду управлять «Мавиком», заниматься разведкой — тем более, что это мне это было интересно. Но уже здесь, во время обучения, выяснилось, что у меня технический склад ума и мне лучше удаётся что‑то разбирать, собирать, ремонтировать, внедрять. Откуда это — вопросы к моей маме, наверное. Так‑то я вообще гуманитарий.

— Наверное, самое сложное время — первые месяцы работы, когда проходит адаптация к новым условиям, новым людям, обстановке?

— Да, первое время, конечно, было очень страшно. Да ещё я такой человек, что мне нужно время, чтобы привыкнуть к людям, узнать их ближе, начать им доверять. Это сложный процесс, а учитывая, что состав расчёта часто меняется, это не так легко сделать. Но сказать, что можно ко всему этому привыкнуть и адаптироваться — наверное, солгать самому себе. В тот момент, когда ты ещё здесь, на базе, садишься в машину и на тебе броник, а в руках автомат, организм уже понимает, что едем на боевую задачу. Он уже в стрессе, он концентрирует максимальное внимание на каждой мелочи и детали, на каждом слове и звуке. А отпускает это состояние, только когда выезжаешь обратно с БЗ. Наступает расслабление, тепло разливается по всему телу, могу начать засыпать уже по пути, а потом, уже на базе, отсыпаюсь несколько дней или просто сижу в темноте — в тишине и спокойствии.


— Сколько времени ты проводишь на БЗ?

— Нет чёткого регламента — всё зависит от поставленной задачи. Бывает, что выезжаешь, настраиваешь оборудование — и назад. На всё уходит три дня. А бывает и 20, и 46 — тогда, помимо каких‑то боевых задач, в наш план входило обучение расчётов Министерства обороны. Также к каждой задаче свой подход: у меня куча чемоданчиков в зависимости от плана работы. Один — для быстрой эвакуации, с самыми ходовыми инструментами. На каждый тип дрона — свой чемодан с запчастями. И отдельные — для ремонта антенн, матрасов (пультов управления дронами) и другого оборудования.

— Гендерный вопрос как‑то отражается на специфике работы?

— Ну если только по логике и здравому смыслу. У нас расчёты по четыре человека, и там может быть только одна девочка. Это связано с тяжестью работы на позиции: по приезде надо выгрузить дроны (20—30 штук), аккумуляторы к ним, наземную станцию управления, прочее оборудование — это огромный вес, с которым девочки, конечно, тоже справятся, но, очевидно, медленнее и тяжелее. А ещё и БК, провизия, вода. Этим занимаются мужчины. Плюс для нас стараются создать комфортные условия: отдельное спальное место, раздевалка, душ. Они стараются оберегать нас — не оставлять одних на позиции, не подпускать к точке запуска БПЛА, не работать со взрывчатыми веществами. Хотя всё это мы можем и умеем. А я и на полигоне пару раз чуть с жизнью не попрощалась во время испытаний новых боевых частей к дронам. Но больше всего внимания к нам — от полковых командиров. Ты ещё только едешь в район их дислокации, а с блокпостов им уже передают, что в машине девочка. И всё — у них уже праздник.

— А ты сама руководила мужчинами? В расчёте, например?

— Нет, я отказалась быть командиром. Это очень большая ответственность — как минимум за жизни трёх человек рядом с тобой. Я к этому морально не готова, наверное. А в целом у меня такой подход, что разницы полов в армии не существует по большей части. И должен присутствовать принцип взаимозаменяемости. Я и сама могу быть и оператором FPV мультироторного типа, самолётного типа, «Мавика». И штурмана могу заменить, и обучаю людей, в том числе подрывному делу. А последние несколько БЗ я выполняла чисто техническую работу: мы испытывали воздушный ретранслятор для увеличения дальности полётов.


— Что входит в твои ежедневные задачи?

— Дроны ремонтирую, программирую, перепрошиваю... Да что только не делаю! Балуюсь как могу. Есть три-четыре основные программы, которыми все пользуются, а у меня их больше 30. Их внедряю, когда есть особые запросы от расчётов, когда что‑то работает не так и надо устранить программно те или иные ошибки. Настраиваю наземные станции, работаю с расчётом ПВО, чтобы их оборудование помогало нам защищаться и при этом не мешало самим летать. Короче, приходится так изворачиваться, чтобы наши дроны обходили не только вражескую, но и свою защиту. Плюс появляется новое оборудование или дополнения и обновления к уже работающему — всё это нужно изучать, применять, много читать технической документации, быть на связи с разработчиками. Но чаще всего мне приносят БПЛА (неважно, работающий или сломанный) и просят, чтобы он полетел на какое‑то количество километров. И мне нужно его настроить, поменять приёмники управления, поднастроить под наземную станцию управления, возможно, использовать где‑то ретранслятор или что‑то ещё, чтобы расчёт эффективно выполнил свою задачу.

— Что будешь делать, когда закончится СВО?

— Не знаю. Даже представить не могу. Может быть, продолжу двигаться в этом же направлении — БПЛА. Меня наши техники, которые уже закрыли свои контракты и вернулись на гражданку, приглашают в свои школы преподавать, обучать. Но это всё далеко от дома, а я хочу в Татарстане жить. Поэтому не знаю пока. А, может, и знаю: выйду замуж, буду детей воспитывать.


Алгу всё время беспокоит рация. А когда она включает очередной дрон для проверки работоспособности, пульт говорит: «Перестаньте дёргать Алгушеньку, дайте ей поспать». Мы уходим, а у Алги начинается ещё одна бессонная ночь, полная работы. Может быть, ей удастся выспаться. Но это случится тогда, когда украинские дроны «Лютые» перестанут летать в сторону Российской Федерации.

Юлия Мартовалиева