Журнал Spectator опубликовал любопытную статью «Культурный разрыв в Америке: семья против индивидуализма». Ее суть: культ гипериндивидуализма, отказ от традиционных ценностей (семья, религия) и переориентация государственных институтов на обслуживание этой новой реальности ведут к социальной атомизации, демографическому коллапсу, росту неудовлетворенности и экстремизму. Казалось бы, какое все это имеет отношение к России? Доктор социологических наук Константин Антонов считает, что самое прямое.

Когда новые правители России решили во всем брать пример с Запада, ни одного из них не посетила даже на минуту мысль — а может быть, не всякое тамошнее нашему коту Масленицей будет? Нет! В экономике вообще все копировали — от названий до последней буквы законов и инструкций.

Решили, не мудрствуя лукаво, переписать всю русскую жизнь по заморскому закону. По этим «законам» уже успело в России вырасти целое поколение, которое иногда называют потерянным.

Потеряли мы много, расхлебываем до сих пор, но выводов не делаем, ничего не меняем. Почему? А потому что те, от кого эти перемены зависят, убеждены — сейчас все перебесятся и всё вернется на круги своя, к тому, что было — международным конференциям на Лазурном берегу, к гонорарам западных фондов…

А между тем, менять надо кардинально и срочно. И начать — с закона об образовании.

Федеральный закон «Об образовании в Российской Федерации» (№ 273-ФЗ), принятый в 2012 году как альтернатива «деспотичной», «подавляющей личность», «уничтожающей индивидуальность» советской школе, стал инструментом трансформации самого статуса школы.

С чего начали авторы этого закона? Под видом защиты прав ребёнка закон фактически демонтирует педагогический авторитет. Учитель же в советской школе, по мнению фурсенок и прочих «реформаторов» , это просто чудовище какое-то! Мог с урока выгнать, за ухо хулигана в коридоре схватить, попросить доску протереть, да полы в классе помыть.

А ведь в демократической России учитель, он другой. Он говорит мягким, тихим голосом. Он шагает неслышно, никому не мешая. Он не травмирует личность детенка плохими оценками и угрозами вызвать родителей. Он – душка просто! Главная его задача — не мешать ребенку расти и вырастать в свободного, независимого человека!

Поэтому авторы закона уничтожили фундамент статуса советского учителя — запретили ему быть наставником и воспитателем, переведя его в разряд поставщика услуг. Все, Марьиванна, суши перья!

А чтобы в школьном учителе не проснулись вдруг «советские инстинкты», фурсенки наделили учеников, по закону – обучающихся (они не учатся, они обучаются) всевозможными правами, которые детально перечислены и защищены административными и судебными механизмами, тогда как обязанности обучающихся сформулированы расплывчато и лишены реальных санкций.

Закон детально прописывает права и свободы обучающихся (ст. 34), включая выбор организации, форм обучения, уважение человеческого достоинства, защиту от перегрузок. При этом обязанности ученика (ст. 43) сформулированы абстрактно: «добросовестно учиться», «выполнять требования устава».

Инструменты же педагогического воздействия для учителя и школы жестко ограничены. Фактически, закон создает правовую рамку, где фигура ученика как «потребителя образовательных услуг» с санкционированным набором претензий доминирует над фигурой ученика как воспитуемого. Это прямой аналог гипериндивидуализма, ставящего личный комфорт и амбиции выше дисциплины и уважения к институту. Учитель лишается не только рычагов влияния, но и морального авторитета, превращаясь в обслуживающий персонал.

Эта ситуация породила страшный феномен — #Яжемать, которые вместе с дитяткой стали прежде всего субъектами претензий, а не участниками воспитательного процесса.

Родители превратились не в партнёров школы в формировании личности, а стали контролёрами её деятельности, что породило невиданный доселе конфронтационный потенциал отношений. Вместо укрепления «фундаментального института семьи» (о котором пишет Spectator) в образовательном процессе, закон часто выстраивает систему, где семья и школа становятся сторонами потенциального спора. Это не укрепляет связи, а способствует социальной разобщенности на самом базовом уровне.

Таким образом, вместо укрепления триады «учитель–ученик–семья», которая веками служила основой передачи культурного кода, законодательство создаёт условия для её размывания. Школа перестаёт быть пространством коллективного становления и превращается в арену индивидуальных интересов, где каждый актор действует в рамках своих формальных прав, но вне общих ценностных координат.

Закон «Об образовании», несмотря на национальную специфику, юридически оформляет переход от модели «школа-как-институт-воспитания» к модели «школа-как-поставщик-услуг». Это ведет к атомизации участников процесса, разрушает естественные авторитеты и социальные связи, что в точности соответствует картине культурного упадка, описанного в статье Spectator.

Ещё более тонкий, но не менее значимый разрыв происходит в сфере здравоохранения, регулируемой Федеральным законом «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации» (№ 323-ФЗ).

На первый взгляд, нормы о конфиденциальности, информированном согласии и автономии пациента выглядят как прогрессивные достижения медицинской этики. Мы же в конце восьмидесятых так ругали советскую медицину за бесцеремонность и неуважение прав личности!

Однако в российском контексте эти нормы, казалось бы, защищающие права пациентов, приобретают иное значение. Особенно показательна практика предоставления несовершеннолетним, начиная с 15 лет, права самостоятельно принимать решения по таким чувствительным вопросам, как репродуктивное здоровье, психиатрическая помощь или вакцинация.

Юридически это оформлено как защита прав ребёнка, но по существу — как легитимация разрыва между поколениями. Возникает встречный вопрос: неужели надо лишить 15-летнего гражданина права выбора?

Вопрос этот очень тонкий. Однако во времена «советской деспотии» эти вопросы традиционно решались в рамках семейного диалога, а российским законом они выводятся из этого пространства и передаются в плоскость индивидуального выбора, санкционированного государством, простимулированного тусовкой, поддержанного интернетом…

Тем самым государство, даже не осознавая этого полностью, легитимирует идею, что «естественный порядок» может быть произвольно переформатирован по желанию отдельной личности. Это — прямая имплементация западной парадигмы, в которой человек мыслится не как носитель традиции и член коллектива, а как автономный агент, имеющий право на конструирование собственной реальности.

Вот и складывается парадоксальная картина: Россия, декларируя приверженность традиционным ценностям на уровне официальной идеологии, на уровне конкретного законодательства последовательно внедряет правовые конструкции, разработанные в совершенно иной цивилизационной парадигме — той самой, которую критикует, например, автор статьи в The Spectator.

Набор миграционных законов такой же: он не обязывает и не стимулирует чужестранца адаптироваться в коллективных структурах коренного населения, считаться с его традициями и нормами. И нарочитое, публичное нарушение писаных и неписаных норм мигрантами – это тоже своего рода форма проявления индивидуализма, вызова коллективной сплоченности коренного населения. Это воспроизводит модель, ведущую к созданию изолированных параллельных сообществ, конфликтующих с социумом принимающей стороны.

Западная модель, основанная на абсолютизации индивидуальных прав, отказе от иерархии и релятивизации семейных уз, уже продемонстрировала свои деструктивные последствия: демографический коллапс, рост социального одиночества, поляризацию общества, всплеск экстремистских настроений.

Российское законодательство, заимствуя формы этой модели без учёта их идеологической нагрузки и в нарушение, я бы сказал, в разрушение собственных традиций, создаёт условия для воспроизведения тех же симптомов на собственной почве.

Выход из этой ситуации не лежит в плоскости риторических заявлений или символических запретов. Он требует глубокой ревизии самого подхода к правотворчеству: необходимо перестать рассматривать социальные институты как набор административных процедур и вернуть в центр правовой системы человека как члена семьи, общины, носителя исторической памяти.

Только тогда закон перестанет быть инструментом импортированной социальной инженерии и станет опорой подлинной суверенности — не только политической, но и цивилизационной.

Поэтому, когда мы возмущаемся и признаем «тлетворное влияние « Запада на нашу молодежь, мы должны понимать, что мы сами это влияние у себя узаконили и закрепили.

ТЕМА. ГЛАВНОЕ