Кейс Андрея Мельниченко очень хитрый и потому тревожный. Чтобы The Economist 60 часов беседовал с неким олигархом, а потом это разлеталось везде, вплоть до нашего патриотического сегмента соцсетей — значит, это кому-нибудь нужно.

Часть крупного капитала, технократии и управленческой элиты начинает формулировать собственный взгляд на выход из того, что считают тупиком. Причем это не подано как реванш либеральной оппозиции, признаки капитуляции перед Западом — умело прячутся, и выглядит всё как попытка вернуть не силовым группам право участвовать в определении курса государства.

Мельниченко подходит для такого сигнала почти идеально. Он не диссидент и не открытый противник российской власти. Более того, он признал ошибку прежней элитной модели: зарабатывать в России, а собственность, семью и будущее размещать на Западе.

Поэтому его выступление нельзя трактовать как фронтальный вызов Кремлю. Скорее, это запрос на допуск. Формула Мельниченко адресована власти примерно так: крупный капитал признал крах глобалистской стратегии, возвращается в Россию, готов связывать с ней судьбу и работать на её суверенитет — но взамен хочет гарантий собственности, политической субъектности и места в обсуждении будущего.

Причины прозрения понятны. Санкции уничтожили прежнюю модель существования российской экономической элиты, а Запад перестал быть безопасной юрисдикцией. Это принципиальный момент. Политическое пробуждение крупного бизнеса происходит не из морального несогласия с войной, а из кризиса собственности и управления. Российский капитал оказался между двумя угрозами. На Западе его активы могут быть заморожены или конфискованы по политическому решению. Внутри России они зависят от расположения силовой и административной вертикали. Желание идти в политику возникает естественно.

Отсюда содержание проекта. Мельниченко описывает четыре негативных сценария: подчинение Западу с последующим реваншизмом; превращение в ресурсную периферию Китая; распад с борьбой за ресурсы и ядерный арсенал; северокорейская крепость, существующая за счёт войны, репрессий и изоляции. Пятый вариант — «суверенная Россия», предсказуемая вовне, комфортная для собственных граждан и управляемая не только силовым аппаратом, но более широкой коалицией элит.

Семибанкирщина, но, так сказать, позитивная. Сам Economist прямо замечает, что подобная система была бы «олигархией в классическом значении» — правлением нескольких влиятельных групп.

Кремлю предлагается расширить социальную базу системы до того, как накопленные противоречия станут неуправляемыми. Предлагающие считают, что добавление крупного капитала в политическую линию — будет хорошо. Как и сокращение влияния силовиков.

Конструкция для Запада выгодная. Западу нужен не новый российский либерал, политически токсичный внутри страны, а системный представитель капитала, способный разговаривать с Кремлём на языке суверенитета и одновременно предлагать внешнему миру предсказуемость.

Пока это пробный шар. У Мельниченко нет партии, аппаратной должности или открытой коалиции. Его программа предельно общая и не отвечает на ключевые вопросы: кто ограничит спецслужбы, как будет гарантирована собственность, каким образом изменится механизм передачи власти, что станет с судебной системой и как предотвратить превращение «консенсуса элит» в закрытый картель крупнейших собственников. Что почти неизбежно.

Но сигналы такого типа всё равно следует воспринимать серьёзно. Они показывают, что прежний элитный консенсус начинает разрушаться. Что может привести к самым разным результатам, в зависимости от того, как на этот пробный шар отреагируют власти.

Автор — политолог, публицист, философ, замдиректора Института РУССТРАТ, шеф-редактор информационного агентства REGNUM, руководитель интернет-проекта «Империя»
Юрий Баранчик