Объявление о выводе российских войск из Сирии символично мультиплицирует эффект от дипломатических усилий Кремля последнего времени. В середине января недалеко от побережья Франции был замечен российский атомный подводный ракетоносец. Это назвали «демонстрацией силы» в Средиземноморье.

14 марта Сергей Лавров не упустил случая заверить своего тунисского визави в российской поддержке. Тунис борется с растущим исламистским движением Ennahdha, сюда может перекинуться хаос из соседней Ливии, да и у ближайших африканских соседей джихадистское движение тоже находится на подъёме (недавнее нападение джихадистов на курорте Grand Bassam в Кот-д’Ивуаре). Одновременно сильный сигнал о поддержке Марокко относительно Западной Сахары против претензий со стороны Алжира поступил из Москвы от Владимира Путина: эта монархия опирается на исторический фундамент и потенциал стабильности, тогда как её сосед, Алжир, страна-рантье, живущая на доходы от нефти, подвержен колебаниям цен на нефть и страдает от сильных внутренних противоречий.

Таким образом, новая средиземноморская политика России обретает плоть и, опираясь на сирийский пример (реализм, уважение суверенитета), и вкупе с возможностью проецирования этого примера, может убедительно влиять на партнёров в регионе Магриба и Ближнего Востока.

Похоже, действия России подчинены логике тройного сдерживания. Во-первых, нео-оттоманского проекта Турции, выраженного премьер-министром Турции Ахметом Давутоглу (Josseran, 2010), суть которого сводится к восстановлению сферы влияния Турции от Сараево до Каира и от Марокко до Индонезии. Во-вторых, арабских нефтяных монархий и, в-третьих, усиленно насаждаемых местных исламистских движений. Эта стратегия подчёркивает тот факт, что мы вступили в эпоху реальной многополярности и нарастающей конфликтности, которая открывает путь к фрагментации обществ.

Возвращаясь к средиземноморскому региону, вряд ли речь идёт о стремлении России распространять своё влияние за пределы своих границ. Нельзя установить гегемонию, не располагая ни идеологическими рычагами, ни социальной базой для свержения правящих режимов. Однако Кремль может попытаться политически «заморозить» этот регион. На короткий или на длительный период.

Российская Федерация с её мощным внутренним мусульманским фактором (15 % населения, этническое многообразие) естественным образом противостоит внешнему турецкому влиянию и сопротивляется дестабилизации со стороны джихадистских движений как в своих периферийных регионах (Кавказ), так и в соседних странах (Центральная Азия). Россия кровно заинтересована в развитии альтернативной политики по отношению к мусульманскому миру. Ответом на неизбежный поиск собственной идентичности, следовательно, является политика «многополярности», провозглашённая Кремлём, которая в долгосрочной перспективе, однако, может оказаться более хрупкой, чем предполагается. Внутренняя политика и геополитические интересы отныне стремятся к взаимному переплетению, если не к замене одного другим, порождая восхитительные мутации наших концепций.

Benjamin Wirtz