2 февраля 1926 года в Берлине выдалось сырым и тоскливым. На скамейке в парке Тиргартен с уже облупившейся краской по краям тело обнаружили не сразу. Старик в поношенном пальто казался спящим — отрешенно распластавшись, как будто устав от долгой дороги. Врач констатировал паралич сердца — финал атеросклероза и запущенной эмфиземы

Так, незаметно для редких прохожих да для калек мировой войны, просивших на аллеях милостыню, умер Владимир Сухомлинов. Бывший военный министр Российской империи, чьи армии когда-то шли на этот самый Берлин. В кармане нашли удостоверение на имя "господина Сухомлинова" и горсть мелких монет — весь его капитал.

От дворцовых зал до скамейки

14 годами ранее, в 1912-м, он обедал с кайзером Вильгельмом в Потсдаме. Блеск мундиров, звон хрусталя, смех монарха, восхищенного его анекдотами. Сухомлинов, тогда на пике власти, мог позволить себе легкость: рассказывал, как в детстве продавал кофе в берлинской лавке, и кайзер стучал вилкой по столу от восторга. Они говорили о кавалерии, о новых вакцинах для лошадей, о прошлых войнах. Никто в той светлой зале не мог представить, что душа компании Сухомлинов умрет в одиночестве на старой скамейке у входа в ресторан "Зоо" — в городе, который был другом, а станет врагом, а затем — просто местом, где заканчиваются жизни таких, как он.

Путь от дворцовых зал до этой скамейки занял 10 лет. Имперская Россия, отстранившая его в 1915-м как козла отпущения за "снарядный голод", первая предала своего министра. Февральская Россия судила его с революционным пафосом: "сухомлиновщина" стала синонимом всего гнилого в старой власти. Белая Россия, оказавшись за границей, отшатнулась от Сухомлинова с брезгливостью — в нем видели живое доказательство собственного поражения. И наконец, Советская Россия, амнистировав "дряхлого старика", методично превращала его имя в ругательство. Главная армейская газета "Красная звезда" в некрологе отвела Сухомлинову 30 слов, закончив формулировкой: "типичный представитель бюрократии гнилого царского режима". Но Сухомлинов не был картонным злодеем. Даже в тюрьме, в знаменитой Петропавловской крепости, он оставался, как его называли, "70-летним корнетом" и "балагуром", лепившим из хлебного мякиша изящные цветы. Он писал лукавые рассказы под псевдонимом "Остап Бондаренко" — случайное созвучие имен с великим аферистом Остапом Бендером, который появится у Ильфа и Петрова в 1927 году. Оба Остапа балагурили в мире, где все старое рассыпалось в прах. Главная трагедия Сухомлинова была трагедией эксперта, ослепшего перед лицом новой реальности. Он был человеком просвещенным — читал Толстого, ценил литературу, сам писал рассказы. И при этом военный министр не мог увидеть чудовищную наготу современной войны, которую Толстой так яростно обличал. Вместо толстовского "Одумайтесь!" в нем была лишь отстраненность профессионала.

Фраза, которую Сухомлинову приписывают, — "Все равно войны нам не миновать, и нам выгоднее начать ее раньше", — звучит не как зловещий заговор, а как роковая ошибка тактика, зацикленного на маневре и воле. Его легкомыслие было системным. Еще во время предвоенных маневров у западной границы французский атташе, указывая на российское бездорожье, заметил, что немцам тут не пройти. "Ничего, — весело парировал Сухомлинов. — Зато у немцев дороги отличные. Мы до Берлина живо дойдем". В этой шутке — вся суть его стратегического мышления: расчет на быстроту, на чужую инфраструктуру, на "простую драку" в вакууме логистики. Сухомлинов, реформируя армию, увеличивал количество пулеметов и тяжелых орудий, но при этом недооценивал чудовищный аппетит современной войны к металлу и снарядам. Он готовил армию к быстрым сражениям прошлого, тогда как мир уже вступил в эру тягучего, конвейерного истребления. Его военно-научная экспертиза оказалась ответом на вопросы, которые больше никто не задавал.

Последнее слово

Неожиданным для многих стало последнее слово Сухомлинова — мемуары, которые он писал в небольшой берлинской комнате. Их мгновенно издали в СССР как "разоблачительный материал". Рецензент "Красной звезды", привыкший к языку разоблачений, с изумлением цитировал самого Сухомлинова: царский министр видел "залог будущего" в сближении Германии и России и — что было совсем невероятно — в "самонадеянном, твердом правительстве, руководимом великим политическим идеалом" у власти в Москве. Ирония была совершенной: легитимность, в которой ему отказывали все, пришла к нему в виде неуклюжей похвалы от режима, считавшего его историческим мусором.

"Русский народ молод, силы его неисчерпаемы", — писал старый генерал Сухомлинов, которого все прокляли, но который сам не проклинал Россию. И о большевиках, чье мировоззрение называл чуждым, он добавлял: "И все же медленно пробуждается во мне надежда... Верить в это я еще не могу, но тем сильнее того желаю".

Сухомлинов умер на чужой скамейке, глядя на небо страны, которая когда-то была врагом, а стала просто местом дожития. Его могила на русском кладбище в Тегеле почти затерялась "небольшим холмиком". Скамейку в парке заменили. Остались лишь пожелтевшие газетные вырезки, где его имя служит то пугалом, то посмешищем.

История любит простых виноватых. Сухомлинов стал таким идеальным сосудом — в него можно было влить все страхи и провалы эпохи. Но его настоящая вина оказалась тоньше и страшнее. Он был не чудовищем, а харизматичным служакой и придворным, игравшим в устаревшую военно-бюрократическую игру. Его трагедия — это трагедия человека в системе, слишком поздно понявшего, что он служил не стране, а собственным иллюзиям.

100 лет спустя легко судить Сухомлинова. Гораздо труднее признать, что в его падении — с дворцового кресла в Потсдаме на облупившуюся скамейку в Тиргартене — мы можем разглядеть судьбу любого профессионала в смутное время.

Старший научный сотрудник СПбИИ РАН Дмитрий Асташкин