Ночь и тишина, данная на век,
Дождь, а может быть падает снег,
Всё равно, – бесконечной надеждой согрет,
Я вдали вижу город, которого нет...

Регина Лисиц

Феномен власти сопровождает человечество на протяжении всей его истории. Сколько существует род людской, столько же он порождает разнообразные властные структуры. Любые социальные организмы – будь то высокоразвитые государства или самые примитивные племена – так или иначе, объединялись носителями власти. И практически всегда и везде это считалось нормальным и даже само собой разумеющимся.

Пожалуй, единственное исключение здесь – Запад. Видимо именно в западной цивилизации на каком-​то этапе её развития родилась мечта об обществе, полностью свободном от любых форм принуждения и построенном исключительно на добровольных началах. И это в то время, когда сама феодальная Европа была выстроена в жёсткую иерархию: «сеньор – вассал – серв».

Но существовала в европейском Средневековье социальная структура, находившаяся как бы несколько в стороне от этой иерархической вертикали – средневековый город. Он был выведен из крепостной зависимости, находясь в подчинении непосредственно короля или крупного феодала. Население городов было лично свободным, было обязано королю или другому сеньору более-​менее строго определёнными повинностями, а в своих внутренних делах город был волен распоряжаться сам. И хотя многие общественные структуры и институты города были феодальными корпорациями, и в отношении крестьян своей округи город часто сам играл роль коллективного феодала, тем не менее, заметную роль в городской жизни играло самоуправление через общее согласие, или по-​современному “демократический консенсус”.

Именно это стало главным отличием города от всех других средневековых социальных структур: монархического государства, феодальной и церковной иерархии, крестьянской общины. А само такое “вольное” общество, состоящее из экономически самостоятельных и политически полноправных горожан-​буржуа получило название “гражданского”, то есть городского, буржуазного (Bürgergesellschaft) или “цивилизованного” (civil society).

У горожан сложилось своеобразное социальное сознание, всё более принимавшее форму сословной спеси и презрения ко всем, кто не входил в civil society, а следовательно не был “цивилизованным”. Особенно к крестьянам, по мнению буржуа проникнутым “рабским духом” и неспособным к свободному волеизъявлению.

Города были опорой королей в борьбе против феодальной иерархии. Опираясь на поддержку городов, короли укрепляли свою власть, превращаясь из “первых среди равных” феодальной иерархии в абсолютных монархов. За эту поддержку королям приходилось расплачиваться, даруя городам всё большие вольности и привилегии. Результатом этой кооперации короля и горожан стало появление двух новых политических субъектов: “цивильного общества” и абсолютистского государства. Их взаимоотношения были двойственными: в любой момент могли обернуться попыткой избавиться от “партнёра” и монополизировать политическое поле.

Наверное, неслучайно, что в этой вольной городской атмосфере – «городской воздух делает свободным» – родилось и постепенно вызревало специфическое умонастроение, сводившееся к тому, что в принципе можно обойтись и без всякой власти – будь то власть короля, феодального сеньора или структуры общинно-​корпоративного типа. Более того, что любая власть – тирания и зло. И что возможно и желаемо общество вообще без власти: всё можно решать “по-​городскому” – демократическим консенсусом. А существующие на данный момент субъекты власти и властные институты – абсолютистская монархия, аристократические дома, монашеские ордена, сельские общины – необходимое, но временное зло, которое при удобном случае должно быть уничтожено.

Освальд Шпенглер подчеркивал отличия городского строя Западной Европы, прежде всего английского, от “государственнического” прусского:

Парадоксальным в этой антипатии горожан-​бюргеров к государству было то, что появление городов в первобытном обществе было одной из составляющих фундамента сложения феномена государственности, как такового. Город и Государство появлялись и росли параллельно друг другу и опираясь друг на друга.

До определённого момента городам было выгодно поддерживать королей против своевольных феодалов: король и горожане взаимно усиливали обоюдные политические позиции. Но набрав силу, западноевропейские города решили, что в королевской власти больше не нуждаются и настало время переформатировать всю страну по своему образу и подобию, превратив её в гражданское, то есть городское общество – буржуазную нацию собственников. И в ведущих странах Западной Европы происходят буржуазные революции, заменившие абсолютистские монархии Нидерландов, Англии, Франции парламентскими монархиями или республиками. Урбанизация страны, её “огорожанивание”-“огражданивание” и было в социальном смысле превращением страны в Город-​Нацию.

Более слабой буржуазии других стран оставалось только завидовать своим западноевропейским братьям по классу и пытаться повторить что-​то подобное в своих условиях. Весь ХІХ век и начало ХХ века прошли в мире под знаком буржуазных революций. Но нигде, кроме Западной Европы и Северной Америки, не удавалось создать классическое гражданское общество, а то, что получалось, оказывалось лишь уродливой на него пародией.

Разочарование в “гражданских” реформах приводило к откату в абсолютизацию государства. В Германии от конституционалистских и парламентских экспериментов к кайзеровскому Второму Рейху, от либеральной Веймарской республики к нацистскому Третьему Рейху. Вся Восточная и Южная Европа после непродолжительного периода парламентаристских экспериментов перешла к фашистским диктатурам. А в Латинской Америке политический цикл “парламентаризм – диктатура” превратился поистине в порочный круг истории этого региона.

И чем труднее было приблизиться к идеалу, тем привлекательней и заманчивей он казался. В самой негородской, небуржуазной и неевропейской из европейских стран, в России, эта мечта приняла форму самого настоящего квазирелигиозного культа “гражданского общества”, как средоточия всего светлого и прекрасного, с противовесом в виде антикульта демонизированного самодержавного государства, как мрачной деспотической силы, удушающей любые “ростки свободы”. Мировоззрение либеральной интеллигенции, обслуживающей интересы нарождающейся русской буржуазии, формировалось, как ярко выраженно дуалистическое, в котором отражалось её восприятие смысла своего существования, как служения Добру и борьбы против “сил Зла”, воплощённых в самодержавной государственности и “общинной деспотии” русской деревни.

Попытки вырастить гражданское общество на российской почве на первый взгляд напоминали тот же латиноамериканский порочный круг. После неудачного цикла буржуазных преобразований, длившегося от февраля 1861 до февраля 1917, хлебнувший горя народ качнулся к большевистской диктатуре. Бежавшая от неё в эмиграцию либеральная интеллигенция, разочаровавшись в способностях народа воспринять “ценности свободы”, клеймила Октябрь “пришествием хама”, “азиатизацией Европы” и массово – от правых Шульгина с Ильиным до левых Савинкова и Керенского – переходила под знамёна входящего в Европе в моду фашизма.

А в среде интеллектуалов самой Советской России тихой сапой шло возрождение старой дуалистической мифологемы просвещённого “свободного гражданина”, угнетённого “тиранией государства” и тёмного простонародья.

Особенно ярко эти настроения стали проявляться во время хрущёвской “оттепели”. По первым временам они могли крыться под лозунгами «возвращения к истинному марксизму, извращённому сталинской деспотией»; а вполголоса добавлялось: «и архаическими инстинктами тёмной народной массы». Интеллигенты-​“шестидесятники” начали с того, что стали «бить Лениным по Сталину». В перестройку продолжили уже и «Марксом по Ленину», закончив, в итоге, когда уже можно было не стесняться, открытой апологией вожделенного “гражданского общества”, чьи ценности признали и антисоветские марксисты, и те, кто был правее их.

А дальше как по накатанной. Народ опять получил прививку от либеральных идеалов. Прививку хаосом, разрухой, разгулом криминала – неизменными спутниками ослабления государственности. И снова на собственной шкуре почувствовал ценность государства. Наступает “путинская реакция”. «Либерализм изжил себя».

Социологи чётко фиксировали этот “государственнический” поворот в общественных настроениях:


Продолжение на следующей странице