«Город, которого нет» 

Когда буря от обрушения “советской деспотии” несколько улеглась, и контуры будущего приобрели зримые очертания, режиссёр Владимир Бортко собрался снимать свою гангстерскую сагу. А поскольку “светлое будущее” уже наступило, теперь больше не было нужды пророчествовать, достаточно было фиксировать наступившую новую реальность, как она есть, во всей её неприглядности. Хотя тема бегства от государства в его картине тоже присутствует, но подана она иначе, чем у Фридберга.


Одного из главных героев, Сергея Челищева, следователя прокуратуры, постигает ужасное горе: происходит жестокое убийство его родителей. Вскоре он узнаёт, что вину повесили на парня, явно не имеющего к этому отношения, а дело сдают в архив.

На первый взгляд этот ход вписывается в излюбленную в перестроечном кинематографе сюжетную линию: столкновение “маленького человека” с “бездушной государственной машиной”. Видя, что здесь помощи ждать не приходится, герой бросает государственную службу и попадает в самый эпицентр новорождённого “гражданского общества” – частную адвокатскую контору. Здесь он надеется завести нужные знакомства в криминальном мире, чтобы выйти на убийц своих родителей.

Но вопреки его ожиданиям оказалось, что никакой “честной конкуренции” за клиентов здесь нет и в помине. Обслуживание крупной бандитской клиентуры монополизировано: у каждого мафиози свой “прикормленный” адвокат. Челищеву остаётся работать с “мелкой рыбёшкой” – защищать уличных хулиганов и кухонных дебоширов.

И тогда нашего героя всё чаще начинают посещать мысли, что у него нет иного пути что-​нибудь толком разузнать, кроме как самому внедриться в преступное сообщество. Вскоре судьба предоставляет ему такую возможность. Оказалось, что друг его детства, которого он считал погибшим в Афганистане, жив и возглавляет одну из бандитских группировок. Надолго попав по серьёзной статье в знаменитый следственный изолятор “Кресты”, он просит Челищева помочь его жене, в которой тот узнаёт свою школьную любовь. Так вчерашний “слуга закона” оказывается в крупной криминальной группировке, где быстро завоёвывает расположение её лидера, «вора в законе» по кличке “Антибиотик”.


Осознавая куда он попал, Челищев утешает себя: это, мол, ненадолго. Удивительно, но у него, опытного прокурорского “следака”, представления об уголовной группировке, как об эдаком своего рода “гражданском” объединении, из которого можно выйти в любое время по собственному желанию так же легко, как войти туда. Видимо, здесь сказалась его принадлежность к юридической корпорации, в которой либеральные взгляды всегда были широко распространены. Априорная подозрительность либералов в отношении государства провоцирует их на симпатию к любой антигосударственной активности. Иногда даже мафию они склонны воспринимать, как “институт гражданского общества” (Перспективы низовой демократии в России).

Бывший “законник” погружается в “трудовые бандитские будни”, на поверку оказавшиеся довольно однообразными и даже скучными, хотя и отнимающими массу нервной энергии. В процессе этой специфической ”трудовой деятельности” он получает массу информации о грандиозных масштабах криминальной империи Антибиотика и с ужасом начинает понимать, что выход отсюда для него возможен только “вперёд ногами”.

А ещё оказалось, что “скрепы”, на которых держится преступный мир, это далеко не “гражданские” рациональные соображения индивидуальной выгоды. Или, по крайней мере, дело к последним отнюдь не сводится.

На одной из бандитских сходок Антибиотик рассказывает романтическую легенду о парне, убившем собственную мать из-за каприза любимой девушки, а потом, осознав, что он содеял, убивает и свою жестокую возлюбленную. А завершает он эту мрачную притчу тостом: «Так выпьем же за истинную любовь и дружбу, за наше братство, за то, чем мы сильны, за бескорыстную помощь и поддержку друг другу всегда и всюду!»

То есть мафия оказалась отнюдь не “гражданским сообществом”, как казалось позднесоветским диссидентам и борцам с тоталитаризмом. Она в чём-​то напоминает религиозное братство, в чём-​то коммуну, объединённую общими понятиями верности и солидарности, и даже неким подобием кровного родства. «В “крытке” все люди – братаны», – объясняет кодекс воровской чести другой криминальный авторитет “Барон”. Потому, что дети одной “мамы-​мафии”. Для них верность этой “маме” сильнее любых других человеческих связей.

 
“Лихие 90-е” оказались эпохой бурного всплеска общественной самоорганизации, но отнюдь не той, о которой мечтали либеральные романтики “гражданственности”. Социальную нишу, освобождённую государством, стали заполнять разного рода солидарные структуры корпоративного и квазисемейного типа.

Кроме банд уголовников, это этнические группировки, часто с сильным криминальным душком, в которых “семейственность” была выражена ещё чётче, чем у русского криминалитета. В сериале это отражено в противостоянии русских бандитов Петербурга московско-​кавказской мафии во главе с “Гургеном”, чьим прототипом считается вор в законе Отари Квантришвили. Впрочем, их отношения не сводились к конфликтам, они могли и кооперироваться: на назначенную жертву-​бизнесмена “наезжали” дагестанские или чеченские джигиты, “прессовали” его, а потом его спасали от страшных кавказцев родные русские бандиты, которым затерроризированный бедолага сам был рад отдать последнюю рубашку.

Новорождённый российский бизнес тоже оказался организованным отнюдь не по-“граждански”: никакой пресловутой “честной конкуренцией” там и не пахло. Чтобы получит банковский кредит для очередной своей махинации, Антибиотик использует старые адвокатские знакомства Челищева: «Кредиты сейчас только своим и дают». Любой мало-​мальски серьёзный бизнес строится не на временных соглашениях незнакомых друг другу “партнёров”, а на разного рода корпоративных связях: родственник, однокашник, товарищ со студенческих лет, армейский сослуживец – всегда более надёжный компаньон в бизнесе, чем случайный “деловой партнёр”.

Корпорациями являлись и различные религиозные общины, начавшие расти, как грибы после объявления Горбачёвым религиозной свободы. Зачастую грань между ними и бизнес-​структурами была очень тонка: памятен скандал, вызванный беспошлинной торговлей РПЦ алкоголем и сигаретами, в результате чего теперешний патриарх Кирилл получил от острых на язычок журналистов кличку «табачный митрополит».

Продолжение на следующей странице